«МАРШАЛЬСКИЙ ЖЕЗЛ» Владимира Карпова

— "Маршал Баграмян: «Мы много пережили в тиши после войны». Так называется моя новая книга, презентация которой состоялась в Центральном Доме Российской армии. Баграмян был начальником тыла Советской армии на протяжении 10 лет. В новой книге — рассказ о том, как проходило строительство наших Вооруженных Сил в послевоенный период при непосредственном участии этого видного военачальника.

Я закончил работу над книгой «Гроза на Востоке». 9 мая всеми воспринимается, как дата Победы в Великой Отечественной войне. Но это неправильно. Эта война закончилась не в Берлине, а на Тихом океане. Ведь там были наши блестящие победы. К сожалению, даже крупнейшие военачальники в своих мемуарах о победе над Японией писали очень скупо.

Я постарался рассказать о славных делах наших соотечественников на Дальнем Востоке. В книге много цитат из моих находок в архивах, из книг других авторов, имена которых указаны в перечне изученной и использованной литературы. Все собранное объединено моими суждениями, литературными приемами, чтобы было интересно читать.

— Владимир Васильевич, как получилось, что Вы решили пойти по военной стезе?

— Я рос здоровым, занимался боксом и даже выиграл какое-то первенство среди новичков. Бывая в училище, наблюдал за курсантами. Молодые, красивые, веселые ребята. Их учили ходить в штыковую, преодолевать полосу препятствий. Конечно, меня тянуло туда. Да и комбриг Петров, когда я встречался с ним, уговаривал меня: «Володя, ты сильный, крепкий парень. Из тебя выйдет отличный командир». Словом, я поступил в это училище в 1939 году. Вот так и началась моя военная жизнь.

— Судя по тому, что Вы рассказали, можно сделать такой вывод: Ваша юность была счастливой и безмятежной. Как же Вы попали в лагеря?

— Да, все было как будто хорошо. Я был курсантом, спортивным парнем, писал стихи, которые печатала наша окружная газета. Но поэты ведь любят пооригинальничать. Все у них должно быть не так, как у других. В том числе и мысли. Так вот, мне тогда казалось, что с ростом авторитета Сталина в народе начали забывать Ленина, а у меня было к последнему какое-то особое, теплое отношение, и повсеместные портреты и бюсты Иосифа Виссарионовича меня раздражали. На самоподготовке среди курсантов я не раз говорил: «Ну что же совсем Ленина забыли? Все Сталин да Сталин, а ведь он во время революции не был вторым человеком после Ленина». Собственно, ничего плохого о Сталине я не говорил. Я только утверждал, что Сталин сделал немало хороших, добрых дел, а загораживать Сталиным Ленина не годится. Но в то время это был криминал, и стукачи среди моих однокашников, конечно, доложили об этом куда следует. В общем, 23 февраля 1941 года, еще до войны, должен был состояться наш выпуск. Нам уже шили красивую лейтенантскую форму, и я ее примерял. Я уже мечтал, как вот-вот стану офицером, а меня перед самым выпуском арестовали по очень тяжелой 58-й статье: антисоветская агитация, враг народа. Трибунал Среднеазиатского военного округа приговорил меня к исправительным работам в Тавдинлаге. И отправился я на лесоповал в эту самую Тавду, на далекий север, в тайгу, где, как поется в песне, «шпалы кончились, и рельсов нет».

— В последнее время появилось немало фильмов о Великой Отечественной войне. Каково Ваше отношение к ним?

— Лучшим фильмом о войне я считаю старый фильм «Офицеры». А вот в год 60-летия Победы, увы, было выпущено несколько подлейших, очерняющих нашу армию и историю нашей страны фильмов. Это «Московская сага», «Штрафбат», «Курсанты»… В них нет ни одного светлого образа офицера. Они показаны какими-то глупыми, развратными, безграмотными, с различными комплексами.

Вот, например, фильм «Курсанты». Ни в одной серии, а их, по-моему, в сериале было девять, не объясняется, кто же такие курсанты, как готовят на командира. Мне довелось служить в военном училище. Был заместителем Ташкентского высшего офицерского училища. Я эту жизнь и ее специфику хорошо знаю. Я смотрел и поражался, как можно так бессовестно клеветать.

В фильме показано, как курсанты голодают. Если вы помните там такой эпизод: дрожащими руками они буханку хлеба шнурком делят на пайки, раздают и тут же с трясущимися руками это все съедают. Ведь это же все самая настоящая подлейшая ложь. Это взято из лагерной жизни.

Я сидел в лагере. Два года. Там такое бывало, ведь заключенным ножи нельзя при себе держать. А в курсантских столовых были и ножи, и вилки — все как полагается. Зачем им шнурком резать эти пайки, спрашивается. Не было этого никогда. И такой страшной голодовки, как в фильме показано, чтоб они где-то овес воровали, тоже не было. Это клевета.

А офицеры как показаны? Преподаватель по химической подготовке проводит занятие, на котором обучает курсантов действиям с отравляющими веществами. В специальное помещение по одному заходят курсанты. В реальной обстановке все должно быть четко организовано. Так, по крайней мере, было на самом деле. А в фильме эти курсанты, извините, блюют, теряют сознание. Да офицера, который такое мог допустить, неминуемо под суд бы отдали. А по фильму получается, что это было в наших военных училищах в порядке вещей.

Какой сюжет в этих «Курсантах»? К одной проститутке в гарнизоне ходят и офицеры, и курсанты. И вся линия строится вокруг так называемой любви в кавычках. Это собачьи случки, а не любовь никакая.

А взять «Штрафбат»…

— Вам ведь довелось воевать в штрафной роте…

— Война застала меня в Тавде. Приказ № 227 «Ни шагу назад» был подписан в день моего рождения, 28 июля 1942 года. Почему-то считается, что штрафные роты и батальоны пошли только от этого приказа. На самом деле они были и до войны, в мирное время. Туда отправляли осужденных за какие-либо преступления военнослужащих. Что касается фильма, то его создатели, к сожалению, не познакомились с документами, определившими организацию штрафных подразделений в годы войны. И, похоже, не проконсультировались у специалистов. То, что они показывают в этом сериале, в основе своей, к сожалению, не соответствует фронтовой действительности. В приказе о создании подобных подразделений сказано, что штрафные батальоны комплектуются только из осужденных и разжалованных офицеров. Командиры назначаются из кадровых офицеров. В фильме же показан штрафной батальон, в котором собраны уголовники, политические, проштрафившиеся рядовые. Такого не было, и быть не могло.

— Но Вы ведь, Владимир Васильевич, сами попали в штрафники из лагеря, будучи политическим заключенным.

— Это другое дело. Проштрафившиеся рядовые, а также уголовники, политзаключенные, изъявившие желание воевать, направлялись в отдельные штрафные роты. Такие роты в штрафбаты не входили, а придавались стрелковым полкам. Я, например, воевал в 45-й отдельной штрафной роте на Калининском фронте. Она была сформирована в ноябре 1942 года из заключенных, которых освободили по добровольному желанию идти на фронт.

Поскольку я так и не успел стать офицером, то по личной просьбе попал в штрафную роту. Я писал из лагеря письма Калинину, писал, что я спортсмен, молодой человек и хочу защищать Родину. И вот однажды в конце 1942 года, когда уже отгремела Московская битва, а Сталинградская была в разгаре, в лагерь пришел список заключенных, которых освобождали с отправкой на фронт. Была в этом списке и моя фамилия. Вызвали меня на вахту, где какой-то чин из МВД вписывал личные данные в пустые бланки. Перед отъездом мне выдали такую справку: «Из под стражи освободить Карпова Владимира Васильевича с отправкой на фронт в составе штрафной роты. Если не оправдает себя в боях — досиживать оставшийся срок после окончания войны». Такая вот любопытная формулировка. С этими справочками в первую же ночь на передовой очень многие поползли к немцам. И там их принимали с распростертыми объятиями.

Но все равно у нас была радость освобождения. Меня вместе со всеми, кого выпустили из Тавдинлага, направили под Горький, в Гороховецкие военные лагеря, где формировалась наша штрафная рота. Здесь в течение месяца нас учили владеть оружием, причем сам я выступал в роли инструктора, так как прекрасно знал и винтовку, и пулемет. По истечении срока, отведенного на этот курс молодого бойца, нам выдали обмундирование — такое же, как всем красноармейцам, только стираное, а не новое.

В положении о штрафных ротах были жесткие, жестокие слова: «Искупить вину кровью». Это значит, что для снятия судимости бывший заключенный должен быть или тяжело ранен, или убит. И некоторые командиры, особенно первых штрафных рот, понимали это буквально, посылая роты практически на убой: без танков, без артподготовки, без какой-либо поддержки. Нашу роту, состоящую из 198 человек, отправили на Калининский фронт, под город Белый. После первого же боя, когда нас послали уничтожить немецкие доты, в ней осталось 9 бойцов. Рота только до проволоки и успела добежать. Но я не был даже ранен.

«Ну, — говорят, — ждите другую роту». Прибыла эта самая другая рота, влили нас туда. Командиры, конечно, были настоящие, строевые. Комроты, как сейчас помню, был капитан Пименов. И командирами взводов были кадровики: два лейтенанта, один младший лейтенант. В следующей операции нас немного поддержали огнем. Ворвались мы в траншею, затеяли рукопашную, захватили позицию, задачу выполнили. Через какое-то время смотрим — опять мы одни. Никакого наступления ни справа, ни слева. Вышел тогда против нас один немецкий танк и начал расстреливать в упор. Результат был тот же, что и в первый раз. Три раза я был в рукопашных и, в конце концов, был переведен из штрафной роты в разведку 629-го полка, которому и была придана эта рота.

— Но вернемся к фильму. Значит, по Вашему мнению, главная ошибка авторов в том, что в «Штрафбате» на самом деле показана штрафная рота?

— Если бы этим все ограничилось. Есть там просто неприятные для фронтовиков эпизоды. К примеру, когда раненого в разведке бойца сослуживцы добивают, чтобы не обременять себя при возвращении. Такого категорически не бывало. Я уж не говорю о феномене фронтового братства. Но и чисто по дисциплинарным причинам. Если в разведку ушли пятеро, то столько же должны вернуться. Вытаскивали даже убитых, а раненых тем более.

Во главе этого выдуманного штрафбата, а также командирами рот поставлены уголовники. Такого просто быть не могло. В соответствии с организационными документами командирами штрафных подразделений назначались только строевые офицеры. Причем наиболее опытные, перспективные. Нарушивший этот приказ мог тут же сам оказаться в штрафбате. Более того, назначение в штрафную роту или штрафной батальон для офицера считалось удачным, потому что там воинское звание присваивалось на одну ступень выше и оклады были выше.

— Неужели Вы ничего хорошего об этом фильме не скажете?

— Помню, что мне очень понравилась игра актеров, людей талантливых, симпатичных. Но из-за слабого сценария и режиссуры на выходе получилось то, что получилось.

— Не могли бы Вы привести какой-нибудь эпизод из Вашей военной жизни, произошедший с Вами после того, как Вы попали в разведку? Помню, читал, как о Вас писали во фронтовой газете: «Если лейтенанту Карпову не удавалось взять „языка“ сегодня, он повторял поиск завтра, но пленного добывал»…

— Хлебнуть пришлось немало. Только в период с августа по сентябрь 1943 года во время боев в Духовщинском районе Смоленской области более 30 раз с группой разведчиков ходили во вражеский тыл, взяли тогда 35 «языков».

В одну из ночей наша восьмерка разведчиков в белых маскхалатах через нейтральную полосу пробиралась к переднему краю гитлеровцев. Впереди кустарник, который почти сливался с проволочным заграждением. Еще раньше, наблюдая из окопов, решил использовать его для маскировки, чтобы незаметно подползти к проволочному заграждению, а оттуда к вражеским траншеям. Так и получилось.

Спустились вшестером в траншею. Двинулись к огневой точке. Видим: вдоль стенки — телефонный провод. Я достал нож, перерезал его. В этот момент из-за поворота внезапно показались два немецких солдата. Передний о чем-то меня просил. Скорей всего, принял за своих связистов. У меня над ухом треснула короткая очередь. Передний немец повалился на спину, а второй бросился бежать. Это одного из наших подвели нервы. А ведь надо было брать «языка» живым. Я кинулся за уцелевшим, схватил его за плечи, попытался свалить. Но тот сильным ударом ноги отбросил меня назад, побежал дальше. Я его догнал, прыгнул ему на плечи. Он меня снова сбросил, ударил кулаком в лицо, а потом как заорет. Пришлось его заставить замолчать навсегда.

По стенке траншеи застучали пули. Стреляли из-за поворота рядом, но выстрелы были глухие. Выглянул за поворот траншеи, увидел лесенку и дверь блиндажа. Стало понятно: фашисты стреляют из автоматов через закрытую дверь. Скорей всего, услышали стрельбу, крик и попытались огнем расчистить себе выход. Рядовой Макагонов бросил под дверь гранату. Раздался взрыв. Дверь свалилась. Внутрь блиндажа я метнул «лимонку». После взрыва из проема двери пошел дымок. Нужно лезть в блиндаж и тащить «языка» оттуда. Но вот как это сделать? Только покажись — уцелевшие немцы прошьют автоматной очередью.

Действую так. Бросаю в блиндаж еще одну гранату, но чеку не выдернул. Вслед за гранатой бросился внутрь и отскочил от двери в сторону. Я рассчитывал на психологический эффект: если кто-нибудь из гитлеровцев уцелел, он при падении гранаты обязательно ляжет и укроет голову руками. О том, что граната не разорвется, знал только я. Несколько секунд хватило, чтобы проскользнуть в блиндаж незамеченным. Было темно. Прижался к стене, автомат наготове. Слышу чье-то тяжелое дыхание. Сделал первый шаг, сапогом наткнулся в лежащего немца. Присел, осторожно ощупал его, но тот не подавал признаков жизни. Я лег и медленно пополз. Блиндаж был небольшой. Нащупал в темноте еще несколько мертвых фашистов. У задней стенки услышал громкое дыхание. Очень осторожно стал пробираться туда. Гитлеровец, видимо, не подозревал, что в блиндаже разведчик. Я же достал карманный фонарь, включил и внезапно направил его в лицо фашиста.

Тот весь дрожал от страха. На нем — ни капли крови. Значит — не ранен. Немец не сопротивлялся. Так мы взяли нужного нам «языка».

— Владимир Васильевич, а где и как Вы встретили окончание войны?

— Это было под Витебском. Однажды за мной из штаба фронта прислали машину. Начальник разведуправления генерал Алешин сказал мне, что командующий фронтом, Иван Данилович Черняховский, хочет лично поставить мне задачу. В большом, хорошо замаскированном бункере адъютант Черняховского, красавец капитан в золотых погонах, доложил о нас командующему. На передовой настоящих золотых погон еще не видели. Едва мы вошли в кабинет, как навстречу нам из-за письменного стола поднялся сам командующий. Это был очень красивый, крепкий, хорошо сложенный человек. Дважды Герой Советского Союза в то время! Командующий фронтом в 38 лет! Молодой, с волнистыми волосами и довольно светлыми глазами. Черняховский подошел, поздоровался со мной: «Здравствуй, разведчик!», усадил меня рядом с собой на диван, и говорит: "Наши агентурные разведчики в Витебске достали ценнейшие немецкие чертежи системы гитлеровских укреплений «Восточный вал». Все понятно: такие данные по рации не передашь, а до города — километров 18–20. Нужно было перейти линию фронта, забраться глубоко в тыл, встретиться с нашими резидентами и доставить фотоснимки чертежей в штаб. Пока Черняховский все это мне объяснял, я несколько раз порывался встать и сказать: «Слушаюсь, товарищ командующий». Но он меня останавливал, по руке так похлопывал добро. Он понимал, куда меня посылает.

В ту же ночь я перешел линию фронта и к утру добрался до Витебска. По условленному адресу встретился с нашими агентами, назвал пароль, услышал отзыв. Это была семейная пара, работавшая у фашистов. Они ушли на службу, предоставив меня до самого вечера самому себе. Я смотрел из окна в щель между занавесками и «облизывался», как голодный кот. Какие «языки» там ходили! И капитаны, и майоры, и постарше. Стоило только выйти из парадного, и… Но у меня была совсем другая задача. Вечером пришли с работы хозяева, и женщина зашила мне пленки в твердые катушки-петлицы на воротнике немецкой формы. Посидели немного, поговорили, покормили меня. А идти-то мне в ночь, холодно. Тут Николай Маркович (так звали хозяина) и говорит: «Ну, давай, Володя, чтобы не замерз, примем самогону для сугреву». Выпили мы с ним за удачу и подались на улицу. Он с женой пошел по одной стороне, а я — по другой. Нельзя же заваливать такую президентуру из-за какой-то случайности. Подошли к одной из центральных улиц Витебска, где по вечерам прогуливались немцы, где работали кафе и рестораны. И вот, когда я пересекал эту улицу, прямо на меня из переулка вынырнул патруль. Остановили, спросили о чем-то. Я немецкий язык тогда знал на уровне: «моя твоя не понимай». Но сообразил, что требуют документы. Протянул я им удостоверение. Они его посмотрели, потом стали выяснять, как я попал в Витебск, да что я здесь делаю.

А у меня ни отпускного билета, ни командировочной справки — ничего. Не предусмотрели такого случая в штабе. А вокруг нас уже толпа зевак собираться начала. Старший патруля офицер тормошит меня, а я молчу. И тут, видно, дохнул я на него своим самогонным перегаром, да так, что у него сразу все сомнения на мой счет отпали. «Ах ты, пьяная свинья, — говорит, — а ну шагом марш в комендатуру». Или что-то вроде этого. Ну, повели они меня, я им подыгрываю, качаюсь, а сам все по сторонам смотрю: куда бы утечь. Витебск и гитлеровцы, и наши бомбили, и разрушенных домов было немало. И вот, когда проходили мы мимо одной из таких развалин, выхватил я пистолет, уложил на месте обоих патрульных и нырнул в ближайшее окно через подоконник, как в бассейн.

Но я-то думал, что там пол, а пол давно выгорел, поэтому летел до самого подвала. Здорово головой ударился, но ничего, быстро пришел в себя. Вскочил на ноги, а стены вокруг высокие, как в мышеловке. А там, наверху, на чистейшем русском языке бабы кричат: «А, убил патрулей, сюда побежал». Это шлюхи, которые с немецким офицерьем гуляли, так показывали, куда я побежал. Кое-как выбрался я из этого подвала. Вышел и из города.

Долго рассказывать, как я шел к переднему краю. Когда пробирался в Витебск, свой белый маскхалат я закопал около одного приметного дерева, имея в виду воспользоваться на обратном пути. Но поскольку меня гоняли, то вышел я где-то совсем в другом месте. Как переходить передний край в зеленой немецкой форме? На передовой в это время затишье было, один часовой ходил взад-вперед по траншее. Это только в кино показывают, что разведчик ловко бросает нож, и часовой бесшумно падает мертвым. На самом деле практически невозможно человека ножом так свалить, чтобы он не закричал.

Подполз я к траншее поближе, а пальцы — как деревянные, финку не держат. Тогда достал я пистолет, он пообъемнее, им проще ударить. Но и оглушить часового не удалось: удар пришелся по каске вскользь. Немец закричал, начал заряжать автомат. Делать было нечего, пришлось мне стрелять. Выскочил я из траншеи, и вперед, на проволоку. А сзади уже слышен топот сапог по мерзлой земле. Я с разбегу прыгнул на кол, на котором висела проволока, начал карабкаться наверх. Все на себе порвал: и одежду, и тело. До сих пор следы остались. И все бы ничего, но проволока в этом месте оказалась в два ряда. И вот, когда я полез на второй кол, то почувствовал тяжелый удар и потерял сознание. Когда очнулся, фрицы уже подкапывали под проволоку, чтобы затащить мой, как они думали, труп назад, на свою сторону. Я не знал, куда ранен, целы ли мои ноги? Но ждать нельзя. Я вскочил. Ноги держат! И так припустил, что побил, наверное, мировой рекорд на сто метров. Пока немцы очухались, я успел добежать до кустов и скрылся из виду. Конечно, гитлеровцы тут же открыли по тому месту, куда я нырнул, массированный огонь из автоматов и ротного миномета, но они палили все больше по прямой, а я уходил в сторонку. Поскольку проволока осталась цела, то погони за мной так и не послали. Потихоньку добрался до какой-то речки, но тут силы изменили мне, и я снова потерял сознание. Когда пришел в себя, услышал под чьими-то сапогами хруст. Свои? Или фашисты? Этого я не знал.

Но на сей раз мне повезло. Наши разведчики в Витебске видели все, что со мной случилось при попытке выйти из города, и сообщили об этом в штаб. Командование приказало направить на передний край, в тот район, куда я мог выйти, группы разведчиков. Одна из этих групп и наткнулась на меня. На руках донесли они меня в штаб полка, откуда сообщили в штаб фронта, что разведчик Карпов задание выполнил. А когда отправляли меня в госпиталь, то комполка дал мне с собой свой белый фронтовой тулуп и флягу водки, чтобы я по пути не замерз. И вот, пока ехал в госпиталь, к той фляге понемногу прикладывался. И хотя ранен я был действительно тяжело, в голову, но в конце пути стало мне так хорошо, что я даже затянул «Шаланды, полные кефали». До сих пор помню последнюю фразу, которую сказал перед операцией хирург: «Ну, раз поет, жить будет».

Это был мой последний выход в тыл. После лечения в госпитале меня вызвали в управление кадров, где сказали: «В разведке мирного времени нет. Наша победа уже не за горами. Как вы смотрите на то, чтобы перейти в стратегическую разведку?». Так я оказался на курсах усовершенствования офицеров-разведчиков, а потом в Высшей разведшколе ГРУ В Москве в июне 1944-го из газеты узнал, что награжден звездой Героя.

— Вы не просто были участником Парада Победы 1945 года, а знаменосцем в колонне разведчиков…

— Вспоминаю о том, что был знаменосцем в такой колонне необыкновенных людей, с гордостью. Со мной в одном строю справа был знаменитый командир партизанской бригады Герой Советского Союза Гришин, слева — Герой Советского Союза лейтенант Ворончук. К слову, на репетиции парада на аэродроме я впервые увидел близко маршала Жукова…

— Как дальше складывалась Ваша военная карьера? Как Вы стали писателем?

— Потом я закончил две военные академии и до 1954 года работал в Главном разведывательном управлении. Тогда же закончил и заочное отделение Литературного института имени Горького. Это были самые счастливые годы моей жизни. Постепенно я от стихов перешел к прозе, потому что ритм и рифма не давали развернуться моему повествовательному началу. Я учился на семинаре Константина Георгиевича Паустовского, которого и считаю одним из лучших наших стилистов. Но я хотел писать, а служба в разведке препятствовала этим планам. Поэтому мне пришлось оставить ГРУ и попроситься на строевую службу.

Мне довелось руководить тем самым Ташкентским училищем, в котором меня арестовали, быть командиром полка на Памире, в Оше и в Чирчике, служить в Кизыл-Арвате и Марах в Каракумах. Свою карьеру я закончил в Кушке. На материале этой работы я написал несколько книг. Потом осел в Ташкенте, где и начал по-настоящему печататься. Меня заметили и пригласили в столицу. Затем я работал в журнале «Октябрь», был 6 лет главным редактором «Нового мира», вел на телевидении передачу «Подвиг». В 1986 году на VIII съезде Союза писателей СССР в Кремле меня избрали Первым секретарем этой организации. А через пять лет, когда не стало Советского Союза, не стало и Союза писателей. Все это время я активно писал.

Теперь я свободный художник. Пишу много и с удовольствием. В сентябре этого года мне вручили Первую премию «Александра Невского» за книгу «Генералиссимус». Горжусь и рад.

— Поздравляем Вас, Владимир Васильевич, желаем творческих успехов и спасибо за интересный разговор.

Андрей ГАВРИЛЕНКО Фото Владимира ПЕРСИЯНОВА