Осени глаза.
Она
Она появилась осенью. Вместе с шуршанием умирающих листьев, и была
Мне стало страшно за сердце, мое рваное глупое сердце, которое до сих пор привыкло верить сладким речам и длинным невинным ресницам. А потом время — милое доброе время, как капли валокордина под язык сердечника, спасает меня от боли. Той, которую принесли в мою жизнь длинные невинные ресницы. И я снова и снова даю себе слово, что лучше всю жизнь прожить дураком, чем мучеником.
Осень нарушила все планы, утверждения и кредо. Тихая умирающая осень с грустными зелеными глазами и тонкими прожилками коньячного оттенка. Ворвалась в мою жизнь, словно беспардонный сквозняк в форточку. Я закрыл окно, но было уже поздно. Слишком поздно, для того чтобы искать от нее спасения.
Он
Дерзкий. Настойчивый. Добрый. Бог еще знает какой. Я не обхожу таких за версту, я таких не вижу. Я вообще никого в последнее время не вижу. И тут он — вместе с осенью в обнимку, как два пьяных закадычных друга. И стучатся и ломятся в мою дверь. А я хочу с ним говорить. Не знаю о чем. Не знаю зачем. Просто хочу. А то, что я хочу — почти всегда сбывается. Все это чушь — пьяная осень с оливковыми глазами и он — настойчивая трель звонка. Глупо… и абсолютно бесполезно. И даже практически безболезненно.
Встреча
— Как тебя зовут?
— У меня нет имени.
— Так не бывает.
— Бывает. Когда теряешь все, и имя в том числе, тогда бывает.
— И
— Шучу. Лена. Подходит мне такое имя?
— Нет. Имя твое — Осень.
— Я что, похожа на осень?
— Да. Ты медовая, золотая. Слишком поздняя для утех, слишком ранняя — для любви. От тебя не спрятаться и не скрыться. Ты найдешь и поймаешь, погубишь. И все это можно пережить, если бы не холод. Зима в сердце, которую ты оставишь после себя.
Взгляд. Озноб. Рвущаяся на волю слеза. Два человека смотрят на небо с разных сторон. Он идет по аллее скучного парка, поддевая носком туфель примерзшие к земле листья. Она проклинает каблуки, которые не дают ей бежать. Тлеющая сигарета, выпавшая из рук, так и осталась лежать на холодной земле. Ничего, они ее еще докурят.
Она
Работа. Дом. Гудки. Она не всегда берет трубку. Даже не каждый день. Я силой разрываю ее одиночество, и она против. Защищается. И не хочет привыкать к тому, что может закончиться в любой момент. Прирученная женщина, но не мужчиной. Ее приручило одиночество. Даже в толпе она умудряется остаться одна. Так что же можно говорить об одном отдельно взятом человеке? Обо мне…
Сколько я могу ее не видеть? Наверное, долго. До тех пор, пока память не начнет давать сбои. Хотя, это неправда…Мне хватит ее глаз, губ и рук. Здесь память бессильна — она не сможет стереть то, что поселилось в сердце. А сердце мое безразмерное — готово принять ее без остатка. Вот только ей в моем сердце не будет уютно.
Сколько я могу ее не слышать? Наверное, долго. До тех пор, пока не иссякнет надежда. День, два, месяц, год, и телефонная трубка в руке. Простое: «Привет, это я» и в ответ «А это я». Но это "Я" — ее, и мне снова спокойно.
Он
Гоню мысли прочь. Со злостью, с остервенением. Я их в дверь — они в окно. Мысли — я вам враг, растопчу, уничтожу и растерзаю. А они не верят, говорят, какой он хороший. Правильный и серьезный. Я дико сопротивляюсь и стою на своем. Разум скулит и просит продолжения экзекуции. Сердце меня понимает и требует всех заткнуться.
Осень стучит в окно назойливым дождиком. Она требует слова. Но дискуссия на сегодня закончена.
Работа. Дом. Гудки. Я не беру трубку. Сколько я могу его не видеть? Вопрос в никуда. На сотни моих вопросов им был найден ответ. Тысячи слов его были услышаны мной. Я увижу его, когда снова придет осень и на пальцах мне покажет, что не все еще темы исчерпаны.
Сколько я могу его не слышать? Ответить не берусь. Наверное, стоит попробовать. Позвонить через год и сказать: «Привет, это я». А потом удивляться, почему зимой опять наступила осень.
Любовь
Однажды она рассказала, что для нее любовь: «Как дикая белая лошадь. Сильная, как ураган и такая же неукротимая. Она несется среди толпы незнакомых и серых людей. Они чужие. Каждый, сам по себе, шлепает ботинками в свою сторону, не замечая никого, кто рядом. Высоко подняты воротники и глубоко надвинуты шляпы. У каждого свои мысли и заботы. Серые шляпы, серые плащи, серые сердца. Серая толпа, без цвета и солнца.
И сквозь эту безликую толпу несется прекрасная, дикая, белая лошадь. Имя ей — Любовь».
А ведь еще недавно мы были частью толпы. Без имени и цвета глаз, и эту Лошадь я почти увидел. Почти догнал и оседлал, я даже протянул руку, пытаясь найти тебя. Но ты решила остаться в этой толпе, растворилась в бесцветных глазах и серых шляпах. А лошадь унеслась в осень — она покоряется только двум наездникам. Разве я мог остановить ее в одиночку?
Ее Время
Почему я считаю года количеством прожитых осеней? Осень ведь не склоняется. Я знаю. У
Немного грустно от воспоминаний. От мыслей о нем. Сердце давно уже не рвется на части. Оно застыло, задохнулось на одном огромном толчке крови, чувств, любви. Уже ничего нельзя изменить. Дверью его жизни хлопает
Его время
Почему человек задает себе столько вопросов? Почему он не может жить без них? Хотя это тоже вопрос. Я мучаюсь сам, и мучаю осень, которую оставил рядом с собой на всю жизнь.
Она так и не пустила меня в свои глаза. Позволила быть рядом, и только. Она поругалась с осенью и вернулась к своему прежнему любовнику — одиночеству. А я насчитал уже десять лет с тех пор, как в моем сердце поселилась осень. Сначала была боль. Но она перестала быть болью после того, как я понял, что это не эпизод, а моя жизнь. Она будет со мной уже до самого конца. Я выделил ей в своем сердце места столько, сколько она заслужила. И каждое утро я находил ее там, где вчера оставил. Осень перестала быть печальной. Она стала смеющейся. Вместе с нами. Как это было
Та самая с мокрыми, но счастливыми глазами. Та осень, которая даже, пожалуй, завидовала нам.
Опять шуршат осенние листья. Мокрые глаза осени смотрят на них, ими
Елена КРАУКЛИС
