<font color=#202618>ОБРАЗОВАНИЕ И ОБРАЗ РОССИИ</font>

И если так, то Минобрнауки (это официальное сокращение) нужно переименовывать в Минобрнаучуслуг. Но на это в правительстве пока не решились. Ведь если само по себе слово «Минобрнауки» звучит как совершеннейшая абракадабра, чудище обро, озорно и лаяй, погибоша аки обре, и тех, кто придумывает и утверждает подобные «сложносокращения», наверное, нужно увольнять с государственной службы без выходного пособия, то «Минобрнаучуслуг» — это будет уже нечто вообще за гранью добра и зла.

Вот представьте себе, читатель, что вы работаете в одном из кабинетов здания под вывеской «Минобрнауки», то есть волей-неволей должны соотносить себя — хотя бы раз в день, хотя бы про себя — с этим словом… Представили? И так — день за днём, неделя за неделей… Как вы думаете, через сколько месяцев в вашей психике начнут происходить необратимые изменения?

В общем, «как вы лодку назовёте — так она и поплывёт». Ничем иным, кроме пагубного влияния этой вывески, многогранную и неустанную деятельность сотрудников Минобрнауки по развалу отечественной системы образования объяснить, по-моему, нельзя.

«В одну телегу впрячь не можно / Коня и трепетную лань», — предупреждал некогда Пушкин. Но нашим бюрократам до Пушкина дела нет — в одну министерскую телегу они как раз и попытались впрячь трепетную научную «лань» вместе с работящим образовательным «конём».

Насчёт отечественной науки, беспримерно «расцветающей» в таком соседстве и под таким управлением, наверное, нужно будет поговорить отдельно, а вот насчёт отечественного образования даже говорить не хочется, но придётся.

Потому что молчать нельзя.

Взять все самое худшее!

Два крупнейших достижения «образовательной реформы» в нашей стране за последние годы — это введение Единых государственных экзаменов (ЕГЭ), в том числе выпускных, для средней школы и перевод высшей школы на «болонскую» двухуровневую систему «бакалавр-магистр».

Конечно, этими процессами «реформа» системы образования в нашей стране далеко не исчерпывается, но она строится именно вокруг них, они заявлены как своеобразные «конструктивные центры» данной реформы.

Причём выбор этих центров весьма своеобразен.

Система ЕГЭ заимствована из американской модели средней школы, а система «бакалавр-магистр» — из европейской модели высшей школы.

И то, и другое, по практически единодушному мнению специалистов, далеко не самые лучшие и эффективные варианты среди существующего в современном мире спектра образовательных моделей.

По поводу недостатков тестовой системы проверки и оценки знаний, положенной в основу ЕГЭ, сказано не то что достаточно, а даже с избытком.

Главная претензия — данная система «убивает» в школьниках творческое мышление, сводит к минимуму содержание и значение отношений учитель- ученик и способствует формированию «мозаичного» сознания и снижению среднего уровня социальной адаптации выпускника средней школы.

Результат введения ЕГЭ очевиден. Если СССР, согласно мировому рейтингу качества среднего образования ООН, в 1980 году занимал 3-е место, то Россия в 2009 году — только 27-е.

Введение системы ЕГЭ её сторонники объясняли необходимостью сократить масштабы коррупции при поступлении в вузы, предоставить возможность выпускникам провинциальных школ поступать в престижные институты и университеты страны наряду с жителями столиц и крупных городов, а также ввести общенациональные стандарты образования.

Это как раз тот самый случай, когда в качестве эффективного лекарства от перхоти предлагается гильотина. Сводить образование к запоминанию и воспроизводству определенного объёма информации, что с неизбежностью получается «на выходе» системы ЕГЭ, — это значит готовить «человеческий материал» в виде исполнителей средней руки, ограниченных и безынициативных, а потому «безопасных». Видимо, таков современный «социальный заказ». С этой точки зрения весьма характерно, что практически все «власть предержащие» современной России направляют своих детей учиться в элитные европейские, по преимуществу британские школы, где никаким подобием ЕГЭ даже не пахнет.

Минимизация образовательных стандартов в рамках ЕГЭ проводится также в связи с ожидающейся массовой миграцией в Россию иноязычного и инокультурного населения, к сверхнизкому образовательному уровню которого необходимо «приспособить» все школьные программы, в которых упор будет делаться на подавление «ксенофобии» со стороны коренного населения страны и развитие «толерантности» — в ущерб системности и полноте получаемых знаний.

В то же время введение ЕГЭ позволяет резко сократить количество школьных педагогов — первым шагом здесь стало недавно заявленная лично Фурсенко возможность и даже необходимость сокращения штатов средних школ России на 200 тысяч человек. Мол, учителей у нас слишком много, 1,2 миллиона, а учеников — слишком мало, около 13 миллионов, то есть на одного учителя приходится чуть меньше 11 учеников, в то время как в странах Евросоюза — целых 13–15. Но это, как говорится, «средняя температура по больнице».

Например, в той же Великобритании сегодня на 7,2 миллиона учеников начальной и средней школы приходится 487 тысяч преподавателей, то есть «нагрузка» на каждого учителя составляет примерно 15 учеников. В то же время в системе «элитных» частных школ ISC на 628 тысяч учеников приходится 46 831 штатных преподавателей с полной занятостью и 15 974 преподавателей с частичной занятостью, то есть на каждого учителя приходится менее 10 учеников (www.isc.co.uk/TeachingZone_SectorStatistics.htm).

Как можно видеть, даже количественная разница весьма существенная — почти в 1,5 раза, — а если учесть, что в частных школах, где гораздо выше оплата труда, преподают лучшие педагогические кадры, то наличие в той же Европе двух систем образования: «элитной» и «массовой», отделенных между собой настоящим «железным занавесом», — не вызывает никакого сомнения.

Вдобавок, запланированный на 2012 год массовый перевод средних школ в статус автономных бюджетных организаций, которые начнут получать вместо сметного финансирования бюджетные субсидии в рамках госзаказа, фактически будет означать введение дополнительного образовательного налога на население России, поскольку вне рамок госзаказа может остаться преподавание любых знаний, кроме умения писать, читать и считать.

Мы на дне

11 сентября 2007 года Госдума рассмотрела разработанный Минобрнауки федеральный стандарт среднего образования, исходящий из того, что «наше государство, по своему экономическому развитию, неспособно содержать всеобщее обязательное 11-летнее среднее образование». В этот федеральный стандарт был включен объем образования «примерно на три с минусом», который официально «не предусматривает возможности поступления в ВУЗ» и который будет финансироваться государством. Все дополнительные занятия должны войти в «школьный компонент», который будет оплачиваться родителями.

Из всего вышесказанного практически сам собой следует вывод, что «реформа», или, как сейчас начали говорить, «модернизация» российской школы имеет своей целью превращение советской модели среднего образования с единым и чрезвычайно высоким образовательным стандартом, всеобщим, бесплатным и обязательным, — в некий аналог западной «массовой» школы, производящей «образцового обывателя: потребителя, избирателя и налогоплательщика».

Аналогичным образом строится и «реформа» высшей школы. Введение «двухуровневого» высшего образования, кстати, вовсе не было автоматически «запрограммировано» присоединением России к «болонскому процессу», а является инициативой чиновников Минобрнауки. Точно так же, как сокращение «бюджетных» мест в вузах и максимальное расширение сектора платного образования.

Семь миллионов студентов в более чем 3,5 тысячи вузов, куда поступает почти две трети выпускников средней школы, — это более чем серьезные, сопоставимые с высшими мировыми, показатели. Но — только по количеству. Качество же отечественного «высшего образования» сегодня не просто «оставляет желать» — оно чаще всего находится на уровне «ниже плинтуса». Что не так давно подтвердил всё тот же Андрей Фурсенко, который в беседе с Президентом России Дмитрием Медведевым заявил, что из всех государственных российских вузов конкурентоспособны от силы 150–200. Это значит, что вся линия 90-х на максимальную коммерциализацию и расширение системы высшего образования в надежде на то, что «невидимая рука рынка» сама всё отрегулирует, рухнули — в число «конкурентоспособных» попадут, видимо, не более десятка вузов, созданных после 1991 года. Остальные три с лишним тысячи заведений под громкими вывесками «академия», «университет», «институт» и так далее никакого реального отношения к получению высшего образования не имеют. Они как раз «предоставляли образовательные услуги» — не более и не менее того. В основном, фиктивные. И тем самым полностью дискредитировали отечественную систему высшего образования.

Введение конкурса по итогам ЕГЭ привнесло в эту карикатурную картину завершающие штрихи.

Когда первокурсники факультета журналистики МГУ, имеющие оценку ЕГЭ по русскому языку от 70 баллов и выше, делают в простейшем диктанте не менее 8 орфографических ошибок, это катастрофа.

Вот уже неоднократно цитированное в прессе признание доцента МГУ Анастасии Николаевой: «Я преподаю на факультете уже 20 лет, ещё со времени обучения в аспирантуре. И никогда ни я, ни мои коллеги не сталкивались с таким потрясающим феноменом, как абсолютное игнорирование большинством студентов элементарных правил воспроизведения слова на письме… ЕГЭ уничтожил наше образование на корню. Это бессовестный обман в национальном масштабе. Суровый, бесчеловечный эксперимент, который провели над нормальными здоровыми детьми, и мы расплатимся за него полной мерой.

Ведь люди, которые не могут ни писать, ни говорить, идут на все специальности: медиков, физиков-ядерщиков. И это еще не самое страшное. Дети не понимают смысла написанного друг другом. А это значит, что мы идем к потере адекватной коммуникации, без которой не может существовать общество. Мы столкнулись с чем-то страшным. И это не край бездны: мы уже на дне».

Мы уже на дне, но и на этом «дне» активно копают еще глубже.

«Двухуровневая» система высшего образования, при которой за 3–4 года обучения на выходе получается «бакалавр», уровень квалификации которого примерно соответствует человеку, получившему среднее специальное (или, в лучшем случае, незаконченное высшее) образование советского стандарта, и лишь 10–15% имеют возможность стать «магистрами», то есть людьми, более-менее подготовленными к работе по избранной специальности — правда, без соответствующей фундаментальной теоретической подготовки, — это еще один удар по будущему нашей страны.

Жителям России приходится жить и работать в таких разнообразных культурно-социальных и природно-климатических условиях, когда жесткое программирование «бакалавров-магистров» в принципе не оправдывает себя, поскольку ему неизбежно приходится сталкиваться со множеством «внештатных», чрезвычайных ситуаций. А значит, постоянно приходится решать проблемы, алгоритм решения которых неизвестен, его еще нужно найти, что невозможно сделать: а) без навыков творческого и комбинаторного мышления и б) без запаса фундаментальных знаний. Ни того, ни другого нынешняя «реформа» системы образования не только не предусматривает — она явно направлена на тотальное уничтожение и недопущение формирования подобных навыков.

Для того чтобы добывать и экспортировать нефть и газ, России хватит и 15 миллионов человек, рабочих и инженеров. Чтобы поставить вдобавок транзитную экономику и гонять высокоскоростные железнодорожные составы из Китая в Европу, потребуется миллионов 50, не больше. А куда, спрашивается, девать остальные 100 миллионов россиян? Чем они будут заниматься? Быть «лишними людьми» в собственной стране и потихоньку вымирать, освобождая жизненное пространство для других рас и народов?

Или всё-таки начать переход к «экономике знаний», по-настоящему инновационной экономике, в которой нет и не может быть ни одного «лишнего», «ненужного» человека?

Каков образ желаемого для России будущего?

«Властная вертикаль», осуществляя описанную выше «реформу» образования, даёт совершенно однозначный ответ на этот вопрос.

Владимир ВИННИКОВ