<font color=#C96042>ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ МОСКВЫ НА ХРЕБЕТ РОССИЙСКИЙ</font>

Природа и вправду здесь очень красивая; проста и сурова — этим еще более прекрасна. Весна дробной капелью, словно благовестом, влюбляет в эти края всякого, шествующего за Каменный пояс по тропинкам открывателей Сибири; летом — озера, как жемчуга, разбросаны среди березовых рощиц и боров из могучих корабельных сосен, украшая этим живописным ожерельем весь Ильменский край; а осенью — о, время благодатное! — особая пора. В башкирских деревнях и по всему русскому Южному Уралу осень самая необычайная. В огородах появляются кучки картофельной ботвы — значит, наступила осень, значит, огороды убраны, а в полях собран урожай; белесоватым пьянящим дымком курит земля, согревая теплыми костровищами работающих на полях мужиков, ветлами разбирающих копны сена. Присев на корточки, то с ухмылкой, то с видным недовольством говорят они о переменах в жизни, о том, как хорошо было бы сделать что-то полезное, о том, что наступит новое время и, мол, «будет лучше»; поговорят — и дальше работать.

А где-то в деревнях курай изысканным ветерком начинает играть. Семья собирается к столу, чтобы согреться чаем. Я любил это время и говорил про себя: — Вот пройдет ноябрь, а там и декабрь снежными хлопьями потушит рябиновые пожары у резных наличников бабушкиного бревенчатого дома. И скоро настоящая зима!..

Я с нетерпением ждал настоящей зимы. Нет в России зим лучше, чем уральские! Я с детства запомнил настоящую зиму. Бывало, укутаешься в теплый тулуп и с дедом идешь в лес за елкой к новогодним праздникам, пройдешь с ним за три кордона, где обычно собирали летом чернику, морозец начнет царапать лицо, тогда тянешь деда за подол его цигейковой куртки, обозначая этим, мол, надо обратно идти, домой, деда.

— Уморился? — улыбнется дед. — Пойдем домой, уралец, — хлопнет ласково по плечу и, ступая тяжелыми валенками по серебристому снегу, двинется вперед.

— Домой, домой, — кричал я, пытаясь оббежать дедушку и упав в сугроб, ожидал от него ободряющей улыбки.

— Не балуй! — отрежет дед, поднимет меня, снимет варежки и теплой рукой вытрет заиндевелое мое личико. — Ну, брат, ты, словно на Северном полюсе побывал. Путешественник!

Он шел медленно и частенько останавливался, чтобы вдохнуть свежего морозного воздуха: — Вот какая Родина-то у нас!.. Нет такой… всю землю обойди и не найдешь такой красоты нигде.

— Деда, а деда, — говорю ему, ступая по его следам, — а я буду путешественником?! Правда?

— Правда-правда. Только запомни три правила.

Никогда не делай никому зла. Не делаешь человеку зла — тогда он на всю жизнь останется ребенком.

Пусть люди останутся детьми на всю жизнь; это самое большое достижение всего мира — суметь не лишить человека детства. А когда отправишься в большое путешествие, поймешь, насколько наша страна огромная и необычайно красивая — умей удивиться ею. Всему умей удивляться, даже самому естественному — удивляйся старицам рек, лесам, каждой травинке удивляйся. И сохранишь ты интерес к жизни. Понимаешь?

— А какое третье правило?

— А вот ежели ты потеряешь интерес к жизни, то тогда не бойся устроить маленький бунт в своей голове — маленькую собственную революцию. Не мирись — бунтуй! — произнес он рьяно и напористо, но тут же на лице его рубленые морщины превратились в милую и родную улыбку. — Не забывай добрые традиции и хорошие людские поступки. Помни их и сам твори.

Я шел за ним нога в ногу по Хребту Российскому, и мне представлялась та страна, которую я еще не видел. Какая она, наша Родина?

Как живут люди вдали от нас? — кипело мое воображение. Что это за такая маленькая революция в голове — никак не мог понять я. 

…Из Москвы в настоящую Россию

И юль 2010. Наступал, наконец, тот желанный день, спустя многие годы. Уже родная малая родина тепло всплывала в воспоминаниях о дедушке долгими, иногда тоскливыми московскими вечерами. Хотелось уехать из Москвы в края, где родился и где прошли детство и юность. Где, зная только хороших и не думая о плохих людях, казалось, что вся жизнь наша — это наш собственный заповедник из мыслей и поступков, на который посягать никто не имеет права. Хотелось увидеть, как живет наше государство: где правда, где ложь. Живо ли оно?

— А зачем тебе знать, как живет страна, в каком настроении общество? — говорили мне вслед.

— Нужно это! Как если бы я жил в диогеновой бочке и меня интересовали бы только циклы солнца, чтобы не испепелиться в прах, так я живу в обществе и мне жизненно важно знать, каково его здоровье, чтобы не заболеть самому, — отвечал я. 

В велосипедное путешествие я отправился уже членом Русского географического общества. Стремглав собрав рюкзак из сменного белья, блокнота, фотоаппарата и дневного провианта, под утро я взял курс из столицы на Хребет уральский, с которого одна голова орла Российской империи смотрит в Европу, а вторая — в азиатскую сторону. Орел этот вольный и свободолюбивый, его не взять голыми руками, не надеть на него аркан; топчется, до крови стирая когти о гранитные уральские плечи, гордо подняв голову, — мечется его голова вправо и влево, то туда, то сюда.

…Стоит уехать из алчной, одурманенной деньгами столицы хотя бы на неделю, ради того, чтобы увидеть настоящую — не выдуманную Россию. Другую Россию, о которой не знаем мы. Нищенскую. Грязную.

Грубоватую. Волнующуюся, подобную зарождающимся штормам. Увидеть, как горят леса и какие грозные пожары зарождаются в головах простого народа. Ту Россию увидеть, в которой сохранилось воспоминание о детстве. Очень родную и близкую. Там побывать, где воспиталась наша душа, — на тысячелетних корнях русских традиций, православия и русского языка.

Началось мое путешествие с мыслями о свободе.

На Боровицком холме прилег у Кремлевской стены, смотря на бродящих по Александровскому саду любителей ночных прогулок — куранты должны были отбить четыре часа ночи, — любителей энергетических напитков и долгих скамеечных бесед: понимаешь, что свобода в стране есть, и мы уже научились жить среди нее, мы не боимся ее. Если ты не вызываешь подозрения — к тебе никто не подойдет, никто не поинтересуется твоей персоной, твоей жизнью. Но в этом-то вся беда и чувствуется. Каждый предоставлен сам себе.

Вы можете себе представить летающую швабру у Кремлевской стены? Я тоже не мог такое и выдумать, пока не проехал чуть выше Угловой Арсенальной башни. Почти у Никольской из бесплатного мужского туалета вылетела швабра и упала на зеленый газон, после чего из отхожего заведения вышли подростки с умной, но жеманной гримасой на лице, будто они там Чехова читали или Булгакова. Не давшаяся диву уборщица, прикурив дешевую сигарету, пыталась набрать милицию, но те молчали; она, обматерив сорванцов, обидчиво жаловалась на нехватку рабочей силы в московских туалетах («Бабка одна, под восемьдесят, опять ушла домой спать, а я еще здесь — за восемь-то тысяч!»), взяла эту самую швабру, облокотилась на нее и глубоко вдыхала табаку, полным горлом выпуская ядовито-молочный дым наружу.

Жив ли народ?

Шел второй день. Я уже ехал по настоящей России, той, какую и хотел увидеть. Уже в стороне остались есенинские милые края — «несказанное, синее, нежное» — края поэтические, где природа не могла не родить своего певца — умиротворенные, полные природной тишины и колокольного мятежа с возвышающимся, кажется, над всем миром храмом в центре села Константиново.

Единственный в России действующий пост городового в Коломенском кремле — тоже остался позади. Но здесь хочу остановиться и рассказать о встрече с ним.

Это была живая встреча! Вот где всплеск добрых удивлений! Передо мной стоял с харизмой Дон Кихота дружелюбный старик в форме городового со смуглым вытянутым лицом. Он, как и много лет назад, еще в царские времена, следил за порядком и был лицом города, которому веришь и надеешься на помощь в случае необходимости, уважаешь его и побаиваешься. Это предок сегодняшнего милиционера.

Коломенскому кремлю, где по соседству с историей живут обычные смертные, необходимо увековечить городового в монолите! Больше нигде в России ничего подобного нет! И Ленин, одетый в гранит, здесь необычный — особо маленького роста, как каменная игрушка, — он, как бы насмехаясь, широким жестом направляет в церковь, посаженную вблизи с шоссейной дорогой. У памятника вождю купил в ларьке горячего чаю и попросил продавщицу положить в стакан чуть больше сахара, чем кладет обычно; она, видимо, не поняв моего позитивного настроя, нагрубила — мол, я всегда кладу по две ложки и больше не дам.

Выпил чай у памятника и взял направление дальше.

В это лето стояла необычная жара. Добирался от одной колонки до другой, чтобы умыться, снять температуру и смыть всю соль с лица, выходящую с крепким потом.

Вот уже и вдали от столицы — на мордовских землях, в мало кому известных деревушках на границе Мордовии и Пензенской области. Жив ли народ здесь?

Жив! Сколько радости принесли местные жители, купающиеся в пруду!

Какая живая ребятня! Не пораженные болезнями дети, улыбающиеся широко и искренне, не знающие зла. У них настоящая жизнь! Никакие богатства не заменят этой полной и настоящей жизни.

— Пойдем на корабле плыть, — кричит один мальчонка.

— Бабушка, накачай корабль, — отзывается другой. — Я плыву к тебе, — прокричал непоседа и, отдав молодой бабушке в шляпе надувной матрац, рыбой сиганул в воду.

У них есть детство, а значит, есть и будущее. У кого же его нет — становятся штопаными чулками для хранения лука. Таким, как вот этот деревенский мужик, замаячивший в окне дома, где я остановился на ночь.

Проснулся он рано утром. Вышел на улицу, ведущую к косогору, босыми ногами прошелся по росе, своими могучими и мозолистыми кувалдами рук порубал туман, а когда запели петухи и бабка-богомолка застучала металлическими ведрами, сел на крыльцо, закурил — и это бытие доставляло ему радость, страдание и покой. Так он жил. Проходили недели. Месяцы летели. Год за годом — одно состояние. Страдание.

Радость. И покой. Не кипел он! Не боролся! А все принимал за должное. Никакой революции в собственной голове. Ему бы хоть чуть-чуть бунта! Маленькую революцию затеять. Хотя бы самую малость критики со стороны населения. А его все жалели: поили водкой, кормили молоком. Тоска! Застой! Небывальщина, кажется! Тяжело таким русским людям жить, не зная жизни. С обидой в глазах. С опущенным взглядом. Опустив руки, живут. Маленькая революция нужна! Необходима! Как сама новая жизнь необходима. Свобода?

Какая ж это свобода, если мы не чувствуем уверенности в завтрашнем дне. Мы торопимся успеть развлечься сегодня, потому что завтра, возможно, появятся потребности в нашей безопасности.

Как живет деревня?

Врут те, кто говорит, что без деревни стране станет легче; нагло врут. Без деревни Россия — не Россия, страна родная — не родна. Пока жива деревня — мы можем говорить и о стране. В кровях наших — привязанность к земле.

Ничто не может так сильно сегодня повлиять на Россию, как возрождение любви к труду и земле. Постыдное дело для нашей страны — не отказ от помощи другим странам, а нежелание наконец возрождать свою территорию. Постыдное дело — не осознавать, что если не засеивать поля, то рано или поздно зарастут они травой и вызовут либо смех соседей, либо их же желание возделывать земли своими силами. Сама деревня не выживет! Она вымирает, да. Но какая она, русская деревня?!

Деревенская жизнь умиротворенна. Но веет от нее и отчаянием. Жизнь там очень противоречивая, полярная, что чувствуется даже в речах деревенских жителей: «Какая сметана получилась вкусная! Просто ужасная!». Люди живут очень просто: мечты их — о добротном доме, о работе в городе. Культурный уровень можно оценить убранством колодцев, колонок и содержанием кладбищ на выселках. Основная кормилица в доме — корова: утрами она дает около трех литров молока, а под вечер, бывает, что и восемь литров.

На столе у деревенского человека обязательна картошка, обильно сдобренная постным маслом, буханка горячего хлеба и полные банки молока. В домах и во дворе иногда не убрано, много нужных и совершенно лишних вещей. У печки кот никак не догонит свой хвост. Тепло в домах! Знают субботнюю баню и готовятся к ней еще в пятницу. Умиротворенная картина.

— А Бог-то есть? — вспоминается мне разговор с худющей старушкой, готовящей сено для личного подворья в деревушке Азарапино Пензенской области.

— А тё? В каждой избе — намоленное место — ему отведенное. Только-то его тама нету.

— А где же он?

— Был, когда его выгоняли-то, и не стало его, когда стали приглашать с официальным письмом.

— Нет?

— Нет.

— Вообще нет?

— По секрету скажу вам-то — он никуда и не уходил — в каждом доме живет, позовете-то — придет, но так чтобы ко всем-то — нет. Будто обижен, как выброшенная на улицу собачонка. «Голодная и промерзшая, сидит у крыльца, потому что больше не к кому идти, и ждет…», — проговариваю про себя.

Воистину, мы стали верить в Бога так, как не стали верить в свое наказание.

Велика Россия — велика и боль

Как же велика наша страна! Настолько велика, что если бы идти пешком по ней, то мы увидели бы своими глазами, как зима сменяется весной, а лето — осенью.

…Больно смотреть на людей, брошенных на самостоятельную жизнь. На жизнь по своему усмотрению.

На жизнь по своему уставу. Нет единого устава, значит — будут тысячи выдуманных правил жизни. Значит, будет разруха в головах.

Будут воровство и разгильдяйство.

Все мое путешествие — подмосковные земли, Рязанщина, а потом Пензия, берега Волги и Оренбуржье, красавица Башкирия и родной Южный Урал — наполнено встречами с обычными людьми. Они добры, не агрессивны, но живут с опущенными, не горящими глазами. Ждут жизни. Так дайте им жизни!

Плохих-то людей нет, либо их очень мало. Есть скотские и человеческие условия для жизни.

Любое плодотворное семечко, попавшее в загон для скота, — увидит свет, даст корни, но как только оно начнет вдыхать свежего воздуха всеми ноздревыми пазухами, его затопчут безжалостно. Никто и не заметит. У нас, может, и любили бы плодотворные зерна. Но их не видно под гнетом невежественных и равнодушных копыт. Условия такие. Мало метров: каждая собака стремится ухватить кусок, каждый порядочный вор норовит быть порядочной собакой. А ей — этой маленькой плодотворной семечке, корнями смело уцепившейся в родную землю, — приходится бороться с невежественными бычьими копытами, донельзя любопытными свиными рылами и вульгарным пастушьим псом неизвестной породы, пометившим злачным ядовитым аммиаком каждый зеленый росток, греющийся на солнцепеке. Нет жизни! Есть борьба за жизнь и естественный отбор. Что делает нас злыми и агрессивными. Равнодушными к человечности; это страшно.

…Ничего никогда не будет меняться, если мы сами не захотим перемен. Что значит — жить лучше?

Не смотреть в разные стороны народу и чиновнику. И даже не смотреть друг на друга. А смотреть в одном направлении!

Не будет гражданского общества, пока пастух будет строить мост, а его стадо вброд пойдет. Либо вместе — вброд, либо вместе учиться строить единый мост через реку. Не будет чистого неба над головой, пока будут люди, которым до зарезу нужна война… даже пусть самая маленькая и ничтожная. Не будет жизни самой, пока поощряется благоприятная среда, на которой опарой будоражится коррупция и равнодушие к закону…

Вместо эпилога

Обратно в Москву я возвращался поездом. Леса горели в июле повсюду. Рязанские рощи, разрезанные железной дорогой, полыхающие пожарищами на подступах к столице, — будто тот самый народ, желающий участия в своей жизни и из последних сил пытающийся напомнить о себе.

— Застой нас ждет, — нервно сжимая губы, произнес мой попутчик, поправил оправы очков. — Долгий нравственный кризис, беременный нищетой. А почему? Потому что большинство живут ради себя и ради своего только будущего. И левчиновник, и котрабочий. Друг друга не видят, друг другом не интересуются.

Что для льва какой-то кот!? Ничего. Что для кота лев!? Ничего.

— Вот и пожары отсюда, — соглашаюсь я. 

— Если будешь думать только сугубо о своих мелочных интересах — будущего не будет ни у кого.

— Ве р н о. 

Только вот этому вопросу еще надо учиться и учиться. Мы в этом вопросе — полные невежи.

Поезд наш мчался на столицу, в вагоне было очень жарко и душно.

— Как можно открыть окно? — спрашиваю у проводницы.

— Не открывается оно.

— Как же? — вопрошаю недоуменно я. 

— Это не от меня зависит! — обрубила молодая девушка.

— А от кого?

Она пожала плечами, мило улыбнулась и убежала мыть пол в вагоне.

Темнело. Заварив крепкого черного чая, я долго сидел, смотря на зарождающиеся пожары в лесах вблизи с дорогой, и вспоминались мне дни, когда с дедом шли за елкой к новогоднему празднику, вспоминались его слова, запавшие в душу: «Никогда не делай никому зла. Умей удивляться в жизни. Всему умей удивляться, и тогда ты сохранишь интерес к жизни. А потеряв его вдруг: не бойся устроить маленький бунт в своей голове. Не мирись — бунтуй!» Станислав ЩЕРБАКОВ