<font color=#7C393D>Война Михаила Кожухова</font>

Сегодня о военном времени журналиста Михаила Кожухова рассказывает он сам.

- Многие знают Вас как журналиста-путешественника, но далеко не каждый слышал, что за свою творческую карьеру Вам довелось попробовать несладкий хлеб военного корреспондента. Как же так получилось? Как Михаила Кожухова занесло в Афганистан?

— В то время я трудился в международном отделе «Комсомольской правды». Моей вотчиной в газете были Латинская Америка и Испания, в свое время я окончил испанское отделение института иностранных языков. И вот однажды к нам в кабинет зашел задумчивый редактор отдела Палфилипыч Михалев и сказал, глядя в потолок, что, мол, нет корреспондента в Кабуле, и ехать никто не хочет. «Почему это никто не хочет?! Я хочу», — была моя реакция на его слова, повисшие в воздухе. На следующий день меня вызвал Геннадий Николаевич Селезнев, в ту пору главный редактор «Комсомолки», и сказал: «Поздравляю, Миша, это очень хорошее решение и для тебя, и для газеты». А дальше был примерно такой диалог: — Какое решение, Геннадий Николаевич? — говорю я. 

— Ну, то, что ты едешь, — последовал ответ.

— Куда еду?

— В Афганистан.

— В какой Афганистан?

По выражению лица я понял, что в тот самый… И что путей к отступлению уже нет. Получилось по пословице, которая была преобразована «шурави», то есть советскими, из традиционного афганского приветствия, которым обмениваются при встрече.

Фраза звучит следующим образом: «Хубасти чатурасти». Что означает: как дела, как поживаешь.

А пословица такая: хубасти чатурасти — в Афганистан попал по дурости. О чем я, собственно, ни разу не пожалел.

- Что дернуло Вас в тот момент в редакции сказать: «как это никто не хочет, когда я хочу»?

— Во-первых, наверно, определенная, свойственная моему поколению романтичность, отчасти нереализованность, с другой стороны, была некая потребность… Я интуитивно чувствовал, что мне это необходимо. Потом уже прочитал у Андрея Платонова фразу: «Невоевавший мужик навроде нерожавшей бабы — идиотом живет». Может, это, конечно, немножко образ, но в нем много правды.

Мне хотелось на войну. Кроме того, не секрет, что в ту пору места зарубежных корреспондентов в основном принадлежали внешней разведке, и не будучи ее сотрудником, уехать собкором было очень сложно. Поэтому мне выпал выбор: сидеть много лет в Москве, переписывая сообщения ТАСС, либо ехать в Кабул. Это был шанс поработать «журналистоммеждународником» на самом деле, по-настоящему.

- Чем для Вас стал Афганистан? Какие человеческие качества сформировала война?

Как афганские годы отразились на Вашем профессиональном уровне?

— Я затрудняюсь ответить на этот вопрос. Хотя задавал его себе в Кабуле не раз. Спустя некоторое время, когда я уже что-то попробовал и что-то увидел на той войне, я однажды обнаружил, что сижу и спрашиваю себя: «Вот, вроде, ты и там побывал, и то повидал, а ничего с тобой не происходит. Ты не становишься умнее, умелее, или там талантливее».

Вопрос, как количество увиденного и сделанного переходит в качество, у меня остается открытым и по сей день. Я до сих пор не постиг этот механизм. Я не знаю, как это происходит. Как-то, видимо, происходит. Но зафиксировать этот момент применительно к себе пока не удалось.

- Вы не стали циничнее, жестче после военных лет?

— Нет, я не стал циничнее. Более того, сейчас, спустя годы после окончания войны, я стал сентиментальнее.

- Вы говорите, что чувствовали себя счастливым во время работы в Афганистане.

А что чувствовала Ваша семья? Как супруга реагировала на работу военного корреспондента?

— Жена потом приехала в Кабул вместе с сыном. Я их притащил за собой. Сыну было в тот момент всего восемь месяцев. Но тогда в этом не было ничего удивительного. Это было в порядке вещей. Там, в Старом микрорайоне Кабула, ходили сотни женщин с колясками, русские, болгарские, еще какие-то. Риск, конечно, был, но как-то это было в порядке вещей.

Этому никто не удивлялся. Были многочисленные бытовые трудности. Потому что в Афганистане, к примеру, нет молока и молочных продуктов. Многого того, к чему мы привыкли, попросту нет. Зато были болезни, которые преследовали наших людей.

Скажем, гепатит. Сегодня бы я, конечно, не взял родных с собой на ту войну.

- Почему после вывода советских войск из Афганистана Вы не продолжили работать в качестве военного журналиста? Ведь были опыт, необходимый навык. А, самое главное, у Вас получалось. И как ни цинично это звучит, обстановка располагала.

Вооруженный конфликт сменяла война, войну — боестолкновение…

— Может быть, у каждого своя война. Ощущения, что я поискушал там судьбу, оказалось вдоволь.

И отпущенную мне долю бесшабашности, скорее всего, я, действительно, исчерпал в те годы. Появилось ощущение, что хватит.

Особенно это стало для меня очевидным за несколько месяцев до вывода войск, когда рядом с пакистанской границей в провинции Нангархар вместе с большой группой журналистов я попал под жесткий обстрел. В машине было несколько раненых, и тогда вместо положенного страха пришло ощущение, что я чтото делаю не то. Потому что вероятность погибнуть была очень высока, а смысла в этом никакого не было. И мне както стало понятно, что если я сейчас погибну… А к тому располагала обстановка: под обстрелом мы находились довольно долго, все было залито кровью, продолжался огонь. В общем, я подумал: «Ну вот, сейчас тебя здесь убьют, и что? Ни сына не вырастишь, ни дерева не посадишь, ни дом не построишь.

И нафиг это кому нужно?».

- И потом желание вернуться на войну не возникало?

— Нет. После того случая даже был страх, который я ощущал и специально преодолевал, заставляя себя в очередной раз куда-то съездить, куда-то сунуть нос, туда, куда, в общем, было совсем не обязательно его совать. Страх я тогда преодолел. А вот желание испытать те же ощущения у меня впредь не возникало.

Из Кабула мне предложили прямо переехать в Никарагуа, где тогда была революция. Я просто отказался. Войны мне хватило. И вот еще один момент, я не служил в армии. Была военная кафедра в институте иностранных языков, но в армии я не служил. И армейская среда мне была чрезвычайно интересна. Я почувствовал огромную симпатию к ней, я увидел, что она состоит совершенно не из того, из чего я себе представлял до этого. Я увидел огромное количество настоящих мужиков, очень мне близких, очень мне симпатичных. Я получал удовольствие, рассказывая о них, о разных воинских профессиях, о разных ситуациях. И все, что я хотел рассказать, все, что сумел понять о них, я уже рассказал. Как у журналиста у меня не оставалось ничего, что бы заслуживало всеобщего внимания. А мне в Афганистане были интересны, прежде всего, они. Мне была интересна армия, а вовсе не политические процессы, не наши бесплодные попытки создать там народную власть.

- Вы написали книгу об афганской войне, которая называется «Над Кабулом чужие звезды». Есть идеи сделать что-то еще о тех событиях? Я слышал, были планы снять документальный фильм?

— Я его сделал, чем очень горжусь. Он называется "Время "Ч" для страны "А". Я единственный, кому удалось за последние 7 лет снять дворец Амина, сегодня располагающийся на территории натовской базы. Только нашей телекомпании удалось туда прорваться. Я единственный, насколько я знаю, кому удалось снять существующий с 1938 года сверхсекретный объект в Балашихе, где сначала готовили военных разведчиков для заброски в немецкий тыл, где когда-то начинались и «Вымпел», и «Альфа», а сейчас тренируется спецназ ФСО. Мне удалось прорваться и туда. В этом фильме собраны очень многие из тех, кто непосредственно принимал участие в штурме дворца Амина. И никогда еще документальное кино об афганской войне не снималось в Кабуле от лица человека, которому это все не безразлично, который там был в военные годы. К сожалению, фильм вышел только на «5 канале» питерского ТВ в августе 2010 года. Тогда его мало кто увидел.

- Многие в то время сделали себе имена на Афганистане.

Но Вы не стали. Хотя за 4 года, проведенных в стране, повидали много. Конечно, было, что сказать, чем шокировать. Вы могли сделать книги-сенсации, материалыразоблачения. Но не стали.

Почему?

— Разоблачать мне ничего не хотелось. Мне это было не интересно, потому что казалось: «Ну, хорошо, ну да, служил приемный сын Варенникова на пограничной заставе, которую превратили в образцово-показательную. Ну, приезжал к нему Варенников и дарил ему часы, и кому-то захотелось об этом очень сильно рассказать».

Но это все казалось такой фигней по сравнению со многим другим, куда более значительным! То, что я не сделал себе имя, наверно, это можно отнести к моим промахам. И мне совсем не хотелось ничего разоблачать. Ну, как же?! Я же растворился в армии, я был одним из них и получал от этого колоссальное удовольствие: от общения, от дружбы, от того, что я тоже им чем-то помогаю. А что же я потом это все начну разоблачать?! Это как-то совсем не соответствовало моим представлениям ни о профессии, ни о жизни.

- Вас наградили орденом Красной Звезды. Было ли это неожиданностью? Что почувствовали в тот момент? Было ощущение гордости?

— Это было полной неожиданностью. Я совершенно не знал, что это планируется. С одной стороны, была радость, невероятная. С другой же, я был в растерянности, потому что пришли мысли о том, что у каждой награды своя цена. И даже одни и те же ордена и медали на разных войнах стоят разной крови. И что моя «звездочка» похожа на ту, которую получил разведчик в бою, наступивший на мину и потерявший ногу. Отчасти, возможно, из-за этого по возвращении в Москву я только один раз надел награду на 9 Мая. Ко мне подошла пионерка и подарила гвоздику, я засмущался. Теперь только 15 февраля, в день вывода войск из Афганистана, я надеваю какие-то планки. Больше никогда.

- Практически постоянно был реальный риск для жизни. Страшно было? Не хотелось все бросить и уехать?

— Нет, взять и уехать было совершенно невозможно.

Мы были другие, страна была другая. Такая мысль в голову даже не могла прийти. Потому что это бы было революцией, мобилизованной и призванной.

Даже гражданским ты был поставлен на пост, который не мог оставить. Даже самим тобой уход воспринимался бы дезертирством, и ничем другим. А страх был, причем в таких ситуациях, в которых, кроме самого тебя, никому другому страшно не было. А в моменты, когда реально страх должен был быть, происходящее воспринималось, будто к тебе отношения не имеющее, словно ты был заговоренный, что ли.

- У Хемингуэя спросили однажды, что он думает о войне. Он ответил: «Никогда не любил войн, но у меня, по-видимому, есть к ним некоторые способности». Эти слова Вы приводите в своей книге. Какими качествами должен обладать журналист, чтобы у него «получалось» на войне?

Особенно при работе с участием российских (тогда советских) солдат? Может, нужно быть своим парнем в доску? Может, именно это помогает влиться в воинский коллектив и стать журналистом, которого в армии любят?

— «Свой парень в доску»… Не могу про себя так сказать. Хотя в компании ко мне относились, насколько мне казалось, с симпатией. Труд бойца — настолько грязная работа, что когда солдат видит искреннее желание тянуть лямку вместе с ним, это вызывает расположение к тебе. Поэтому корреспонденту, отправляющемуся на войну, необходимо обладать главным качеством журналиста. Ему должна быть интересна сама жизнь, ему должно нравиться разговаривать с людьми, все пробовать самому. И тогда в экстремальных обстоятельствах работник пера может рассчитывать на откровенность, на то, что ему приоткроется правда. Именно в тот момент, когда окружающие почувствуют, что он один из них, а не просто гость с шариковой ручкой.

- Вы сказали, что до Афгана не служили в армии. Была только военная кафедра в институте иностранных языков. Расскажите о Вашем восприятии советского военного (офицера, солдата) в тот момент, когда Вы приехали, когда уезжали с войны. Стала ли Советская армия для Вас родной? Как изменилось Ваше восприятие армии, солдата?

— Кардинальным образом. До Афганистана я видел в армии только дурь, которой, по моему представлению, в ней было много. Я знал про все эти покраски заборов, травы и т.д. Про всю эту глупость. А там я увидел, что эта дурь составляет очень маленькую часть армейской жизни, вовсе там не заметную.

- А сегодня как Вы воспринимаете российскую армию, ее солдата? Вам интересны образы бойца и подвига на войне?

— Я, честно говоря, сейчас больше с удивлением и горечью смотрю на процесс, который происходит в войсках. И многого просто не понимаю, отказываюсь понимать. Я не понимаю, как армией может руководить министр с таким «бэкграундом», я не понимаю, почему больше не должно быть военной медицины, я не понимаю, как на проводке колонны можно потерять столько людей. Имею в виду «чеченскую» войну, грузинский конфликт. Ведь технология проводки колонны была настолько отработана в Афганистане, что даже, наверное, я смогу провести колонну с минимальными потерями. Мне горько, что в 90-е годы из армии были вычищены все офицеры с афганским опытом. Изза глупости министра обороны Павла Грачева в руководстве во время 1-й «чеченской» войны их были считанные единицы.

Беседовал Александр ЛЕНИН