Дождись меня, мама…

«…Ты только знай, что у меня все хорошо, и я очень по тебе скучаю…Мама, ну очень тебя прошу, дождись меня, пожалуйста, и тогда нашу деревню уже никто не посмеет назвать вымершей…» — еще одна соленая слезинка бабы Вари упала на пожелтевшие страницы письма от сына. Она обязательно его дождется. Потому что по-другому ей нельзя — не велено.

Хозяйка Парфенихи

Деревню Парфениха Вытегорского района Вологодской области многие считают вымершей. Ни тебе мычания коров, ни стариковских посиделок на перекошенных скамейках возле домов. Звери и те совсем обнаглели: волки рыскают прямо под окнами в поисках заблудшей собаки. И воют, и воют… И только вечером, как стемнеет, в деревне начинается жизнь. То есть зажигается одно-единственное окошко. Полновластная хозяйка Парфенихи — 80-летняя Варвара Никитишна собирается чаевничать. И в сотый раз перечитывать письма из далекого Владивостока, которые бережным, каллиграфическим почерком написал ей сын.

Хотя сын — это сильно сказано. Пять лет назад в их деревне опустел последний дом — спилась и умерла Татьяна Тимофеевна Тихонова — мать озорника Лешки, который уже привык жить на два дома. Пока мать по пьянке не поколотит — сидит дома, а как зайдется — пулей бежит к Варваре Никитишне. Так и живет у нее, пока мать в разум не придет. А как умерла Татьяна Тимофеевна, Лешка бросился бабе Варе в ноги: «Ты ж, баба Варя, -говорит, — давно для меня матерью стала, пущай, что старенькой. Оставь меня у себя жить, не гони. Я, как вернусь из армии, мы еще с тобой заживем». Поверила ему бабка Варя, в армию отпустила и приняла на себя долю солдатской матери. Осталась одна-одинешенька на несколько верст заснеженного поля.

Письма из-за моря

Редакционная машина к Парфенихе проехать так и не смогла. Мы остановились близ деревни и стали искать тропинку. Вместо нее — почти незаметная протоптанная полоска, с обеих сторон утыканная сухими ветками. Не иначе, Варвара Никитишна придумала для почтальона вместо опознавательных знаков. Баба Варя долго не могла поверить, что заезжие гости приехали по ее душеньку, но, в конце концов, охая и ахая, слезла с печки. А как узнала, что мы хотим написать про ее тяжелую судьбу да выспросить про сына Лешку, приосанилась, разулыбалась…Пригладила рукой выбеленные сединой волосы, одернула самовязанную телогрейку. — Спрашивайте, что ль. Поговорить мне в охотку. Пока сын не вернулся, я по разговору больно соскучилась, — старушка бросилась ставить на печку чайник, а во главу стола поставила миску засохших пирогов, гордо именуемых сухарями. Вслед за ней с печи соскочили две приживалки — кошки Серка и Мурка. Любят бабку до неприличия — ревнуют одна к другой.

Первый год зимует баба Варя в полном одиночестве. Год назад умерла соседка Татьяна Тимофеевна, сын которой и прибился к бабе Варе. Парень исправно ходил в школу за пять километров и закончил учебу почти на одни пятерки. Когда пришло время отдавать долг Родине — попросился в морскую пехоту. Осенью 2005-го Варвара Никитишна уже собирала ему сумку в дальнюю дорогу и благословила иконой. Тогда она впервые почувствовала себя солдатской матерью, которой предстояла нелегкая доля — ждать… Так уж получилось, что за свои 80 лет Варвара Никитишна так и не примерила фаты невесты, детей не нажила и внуков не поимела. «Да как же детей-то нет? — возмущенно говорит Варвара Никитишна и, кажется, вот-вот заплачет. — А Лешка мне кто? Нежели не сын? Вы вот письма почитайте — баба Варя дрожащей рукой достает целлофановый пакет, где бережно покоятся письма Лешки. — Почитайте, почитайте, тады поймете, мать я ему или кто».

«…Писать часто, мама, я тебе не могу — мы уходим в плавание на несколько месяцев. Но я каждый день думаю о тебе и твоем здоровье… Ты дождись меня, мама, ладно?…» А письма от сына приходят действительно редко — раз в несколько месяцев. Больше Варваре Никитишне никто не пишет и весточек не шлет — вместо них в ее почтовом ящике лежит старый веник.

Одинокая лыжница

Баба Варя заварила чайник, собрала на стол нехитрое угощение — из одного шкафчика принесла конфетки, из другого — вафельки. Живу, говорит, как у Христа за пазухой, пенсию тратить некуда — коплю на сына. — Вот недавно читаю Лешкино письмо, а он там про рыбу пишет, — рассказывает старушка. — И так, мне, знаете ли, солененькой селедки захотелось. Так где ж ее взять-то, родимую? До ближайшего магазина 5 километров". Варвара Никитишна горестно обвела взглядом комнату и закрыла лицо руками. Груз одиночества дал о себя знать… В большой комнате чистота и порядок — сорить некому, равно как и прибираться. Ноги у бабы Вари не гнутся, а руки не работают. Любой труд по дому дается с превеликим трудом.

— Пока смогаю, делаю, потом не знаю… Ведь если ж поесть не сварю, кто ж меня накормит? Скорее бы Лешка приехал. А «смогает» баба Варя много чего. Для того чтобы горсть рожков в кастрюле закипела, надо дров наносить да воды натаскать. А на улице — снега по пояс, старушку из-за сугробов и не видать. — Так ведь я ж на лыжах за водой и дровами катаюсь. В корыто поленьев накидаю и обратно. Мне это корыто с лыжами еще Лешка-сыночек сделал, чтоб полегче было. — Баба Варя кивает на больные ноги и показывает скрюченные пальцы на руках. — Без лыжей мне никак будет. Ужо если в снег ногой попаду — до весны там останусь.

Приказано выжить!

— И как же так получилось, бабуля, что некому тебя ни из снега вытащить, ни воды принести? — спрашиваю я у Варвары Никитишны. Вместо фотографий детишек и внучат на стенах висят портреты Ленина и Ломоносова. Они всю жизнь с нею прошли, кочуя с одной стены на другую. — А как вышло так, что одна осталась, сама в толк не возьму, — начинает свой невеселый рассказ баба Варя. — 10 зим в лесу отработала, в бараках жила. Лес валила да грузила, не до любви было. Норму выполнишь — 600 граммов хлеба на сутки получишь, а нет, так 300 выдадут. Разве уж тут прокормишь детей? Потом мать сильно заболела, пришлось за ней ухаживать. А после глянула — время-то и ушло. Купила вот здесь домишко, и стала жить. Куда уж на старую голову о любви-то думать… Но от любви бабе Варе убежать все-таки не удалось. Появилась она, окаянная, и в ее жизни. В лице Лешки Хомутова — соседского парня. Не думала, не гадала Варвара Никитишна, что на старость лет материнство примет. А как приняла — умирать расхотелось. «Так ведь одна радость в жизни и осталась, — смахивает слезинку рукой бабуля. — Лешка мой. Он у меня в каких-то знатных войсках служит — морская пехота называется. На большом корабле плавает. Большим человеком будет. Жаль, мать его прежняя не смогла порадоваться — померла. Только бы мне Бог здоровья дал — нельзя мне сейчас никак помирать. Сын не велел…»

Строгий режим

Расписание у бабы Вари всегда одинаковое и меняется только с приходом почтальона. Утро начинается с растопки печи, после — приготовление обеда. — Я ведь на улицу не ходок, — улыбается старушка, — разве что за водой и дровами. Постою иной раз на крылечке, посмотрю на тропинку, по которой ко мне Лешка придет, и обратно в избу — на печку. А потом приходит вечер и вместе с ним — безысходная тоска. Вся одежда сто раз заштопана, а письма зачитаны до дыр. Баба Варя ведет задушевные разговоры со своими кошками. И глотает снотворное, чтобы скорее начать новый день — такой же скучный и однообразный, как и вчера. Но ничего, скоро приедет Лешка, и новостей хватит на год вперед. Баба Варя будет сидеть у окна, двумя зубами жевать макароны по-флотски, запивая их сладким чаем, и смотреть в окно, как Лешка чинит покосившийся дом и охапками таскает дрова с поленицы. И пусть тогда кто-нибудь только попробует назвать Варвару Никитишну плохой матерью, а деревню Парфениху — вымершей…

Елена КРАУКЛИС