<font color=#AF4632>Тот далёкий бой</font>

С утра за него шёл жаркий бой, и мы стояли в колонне на горе перед аулом в ожидании приказа идти вперёд. Штурмом командовал тогда ещё совсем никому не известный генерал-майор Шаманов, только-только принявший командование оперативной группировкой.

От этой встречи осталось несколько абзацев очерка «Затмение войны»: …С передовой подъезжает МТЛБ. С брони сгружают раненых и убитого. Все — экипаж подбитого танка. Сам он в полутора километрах впереди, еле видимый на склоне, разгорается и чадит черным копотным столбом. Наводчик тяжело стонет в бреду. Лицо его, выше губ, в пелене бинтов, на которых медленно расцветает алое пятно крови. Механик-водитель с раздробленной ногой меланхолично смотрит в землю. То ли в промедоловой «нирване», то ли в контузии. Убитый на носилках замотан в плащ-накидку. Из-за склона горы вырывается «вертушка» — Ми-8 — и тут же начинает, не торопясь, пристраиваться на посадку, чем-то напоминая большую наседку.

— Кто такой? — кивает в сторону убитого авианаводчик.

— Не знаю, — отвечает лейтенант — старший на МТЛБ, — говорят, разведчик сидел в башне. Не наш…

Подходят еще солдаты. Распеленывают брезент. Лицо погибшего сине-черное от страшного взрыва внутри машины. Никто его не узнает. Отходят, качая головами. Опять пеленают тело в брезент.

«Вертушка» касается земли и, пригибаясь от ветра, раненых начинают перетаскивать в вертолет. Один из них — разведчик в бандане с черепами с прострелянной ногой ковыляет сам, опираясь на плечо механика. Последним на носилках несут «двухсотого» — так на военном сленге называют убитых. Раненые — «трехсотые».

Закрываются двери и, взревев движками, вертушка отрывается от земли, с глубоким креном «опрокидывается» в пропасть за дорогой, но тут же выравнивается и исчезает за скатом горы.

В МТЛБ, привезший раненых, грузят ящики с боеприпасами. Патроны, снаряды, выстрелы к РПГ. Наконец, изрядно осевшая под грузом боевого железа, тяжело урча движком, она уходит за поворот на передовую.

Над окраиной аула жирно и густо стелется дым горящей «семьдесят двойки»…

Потом мы встретились в мае под Бамутом. Среди разведчиков, штурмовавших Бамут, вдруг мелькнуло знакомое лицо. Об этой встрече тоже сохранилось несколько абзацев: …Последний раз Костю я видел под Белгатоем в марте, когда он, кривясь от боли, припадая на простреленную ногу, ковылял от привезшей его МТЛБ к «вертушке», куда уже загрузили тело погибшего разведчика, где мычал что-то в промедоловом дурмане обгоревший танкист.

В рокерской косынке с черепами, злой, еще не отошедший от боя, Костя уже из распахнутого люка крикнул братве, загружавшей МТЛБ с красным крестом ящиками с боеприпасами: — На мое место никого не брать! Не задержусь!

И вот все тот же Костя, в той же косынке и самопальном «разгрузнике» сидел рядом на броне бээмпэшки разведроты.

Он «не задержался». Наскоро подлечившись, сбежал сюда.

Шел наравне со всеми через горы, тащил, как и все, на себе боеприпасы. Бился с встречными отрядами «чехов».

Брал Бамут.

— Не могу я уже без них, — кивает Костя в сторону разведчиков, воробьями облепивших броню, — прикипел к братве, к работе этой. Я же доброволец-контрактник. Здесь мне — по кайфу!

Настоящие люди — не продадут, не бросят. И враги — что надо.

Злые, беспощадные, хитрые.

Таких и «валить» приятно. Нет, я здесь своим делом занимаюсь.

Чем больше здесь «нохчей» в землю вгоню, тем легче потом в России будет. Это же зверье. Мы для них никто.

Быдло. Вот я и отучаю их от эгоизма…

В кармане «мабуты» Костя таскает зеленый берет и ухо того, белготойского духа, который убил Костиного друга и которого, в свою очередь, завалил Костя.

Потом он надолго пропал из моей жизни. На встрече разведчиков 166-й бригады через несколько лет после окончания первой чеченской войны о Косте никто ничего не знал. Ктото сказал, что он подался наёмником куда-то в Среднюю Азию и водит теперь караваны с оружием и наркотой.

Верить в это не хотелось. Ещё больше не хотелось верить в новость, которую принёс через пару лет один заезжий знакомый журналист, что Костя погиб где-то в Афганистане. Меня самого не раз и не два заочно хоронили, и я убрал мысли о его смерти на самое дно сознания, где они не могли налиться опасной силой.

Так прошло почти 15 лет и вдруг в «Одноклассниках» в разделе «гости» мелькнуло знакомое лицо! В первые мгновения я даже не поверил глазам, но это был он! Костя! Живой и здоровый! Он вернулся в свой родной Питер, живёт там, работает.

И вот по сети мне прислали рассказ. Его рассказ о том самом первом бое, после которого мы и увиделись впервые: …С «чехом» я столкнулся нос к носу сразу за сараем. Выйдя из-за угла, увидел очень отчётливо глаза боевика.

Ситуацию оценил моментально, причём двумя словами — полный п****ц!

Направить на него автомат не успеваю никак. Передо мной явно не партизан из самообороны.

Одет в песчанку, зелёный берет, берцы и разгрузку, под мышкой — кобура. Довольно здоровый, серые глаза и, как будто для контраста с зелёным беретом, — ярко-рыжая борода. Сделал первое, что пришло в голову, — подмигнул, улыбнулся и с безразличным видом пошел на него. «Чех» явно растерялся, опустил ствол в землю, и тут я отчётливо вижу эмблему волка на берете и зелёную ленточку на стволе.

Стрелять друг в друга начали одновременно… Он сидел на земле спиной ко мне и держался за руку, а я, направив на него автомат с пустым магазином, приходил в себя. Это ж надо так — с 10 метров выпустили друг в друга по магазину, и из 60 патронов всего одно попадание — ему в руку. Я заменил магазин, и тут он обернулся и заговорил.

Я не ждал разговора, тем более что он начал очень грубо наезжать: — Ты чего делаешь, сука? Ты в кого стреляешь?

— А ты кто?

— Я Иса.

— Ты чечен? Боевик?

Похоже, он принимает меня за кого угодно, только не за федерала. Хотя не удивительно — вид у меня ещё тот — двухнедельная щетина, на голове чёрная бандана с черепушками, из одежды только штаны, ботинки и разгрузка, на поясе болтаются чётки и кроличья лапка, и ни одного знака, указывающего на мою принадлежность российским войскам.

Оглядываюсь вокруг — по спине побежали струйки пота: мы на высоте не одни, метров с тридцати из-под кустарника на меня направил автомат худощавый чернобородый «чех»; с соседней высоты, метров с двухсот, ещё один «друг» шмаляет мне в голову, но пули идут выше, видимо, стрелок боится попасть в своего; а наши шарятся где-то внизу, вне зоны видимости. Не надо быть великим стратегом, чтобы понять: всё это очень серьёзно.

Чернобородый не стреляет: или тоже не принимает меня за федерала, или настолько самоуверен, что видит во мне пленного. Выбора нет — в плену мне ловить нечего — кожу сдерут с живого, сваливать тоже некуда. Похоже, приехали… В голове карусель — лица наших пацанов, убитых за последние две недели и где-то когда-то услышанные слова: «Когда придёт время умирать — улыбайся. Жизнь ты не спасёшь, но имя своё можешь прославить».

Смотрю в глаза рыжебородому, сидящему передо мной: — Пора умирать… Он уже всё понял: — Не стреляй.

— Я должен тебя убить.

— Не убивай, у меня был брат, он погиб, я просто мстил за него, не стреляй… Всё это он говорит тихо, не отворачивая взгляда. И вдруг резко наклоняется ко мне, схватив мой автомат за ствол, пытается подняться. Стреляю, пуля попадает «чеху» в лоб, из затылка у него вылетают кровавые ошмётки, но, даже завалившись, он продолжает смотреть мне в глаза. Не сразу вспоминаю о чернобородом. Это ошибка… …Удар в колено, дикая боль, нога отнимается до бедра, и я валюсь на землю.

Первая мысль: «Сейчас добьёт». «Чех» держит меня на прицеле и чего-то ждёт.

Мой автомат валяется в шаге, в руках граната, как достал — не помню. Смерть от взрыва гранаты, как утверждают врачи, — мгновенная и безболезненная.

Внезапно от мыслей о героической и красивой смерти отвлекает шевеление на тропинке. Колдун неспешной походкой с пулемётом наперевес идёт прямиком на «чеха» и, судя по улыбке, засады не видит. Кричу: — Колдун, здесь «чехи»!

Поздно — с простреленной головой, всё так же улыбаясь, Колдун валится на землю. Хватаю автомат и стреляю по кустам, но там уже никого нет. По тропинке наш взвод карабкается в полном составе.

Первым взбирается снайпер, моментально засёк чернобородого, бьёт навскидку, и тот укатывается вниз.

Похоже, что моя скоропостижная смерть откладывается.

На высоте все наши, заняли круговую оборону. До Колдуна не доползти — он лежит на открытом, простреливаемом с двух сторон пространстве, бьют с высоты рядом и от сарая снизу. Находим пару дымовых гранат, под их прикрытием вытаскиваем Колдуна. Для него война закончилась, но хоть умер хорошо — спокойно и быстро, без мучений. Мне «чех» прострелил закреплённый на ноге нож разведчика, выходной раны не наблюдаю — пуля осталась где-то в ноге. Макс вкалывает мне промедол, боль отпускает.

Перестрелки идут уже по всему селу, видимо, пехота всё-таки вошла — уже неплохо. Наконец дождались самого острого момента — нас обстреляла наша же «Шилка». Ощущения непередаваемые — кто попадал под такой обстрел, тот знает — дураком можно остаться на всю жизнь. Орём по рации, что здесь свои — реакции никакой. Макс решает залезть на дерево с сигнальным дымом. Пока лезет, по нему стреляют со всех сторон, но дело своё он сделал — «Шилка» успокоилась.

Когда спустился, обнаруживаем, что пуля разорвала ему штанину и разбила узел на косынке. Крайне редкое везение — счастливчик, блин. На высоте народу всё больше. Два огнемётчика из четырёх «Шмелей» разрушили сарай внизу. На высоте рядом тоже мелькают свои — взвод «Лотос». Перестрелки затихают, похоже, что село наше.

Всех раненых и убитых грузят в прилетевшую вертушку. Командир танка с пробитой грудью лежит на полу вертолёта и при взлёте из него начинает растекаться лужа крови. От вибрации по поверхности лужи идёт рябь. Только сейчас ощущаю дикую усталость и желание отрубиться. В голове крутится мысль, что смерть — это не страшная безносая старуха с косой, а, скорее, привлекательная симпатичная женщина…

Я улыбаюсь, смотрю на лужу крови, которая уже разлилась до моих ботинок, и вижу, как в ней отражается огромная кроваво-красная луна…

Вот такую странную петлю времени сделала жизнь, и тот далёкий бой вернулся мне рассказом его непосредственного участника Кости Масалёва, которого с лёгкой руки Невзорова прозвали Костей Питерским…

Владислав ШУРЫГИН