Разведчик № 6 Через грань провала

Теперь не секрет ни для кого, что с распадом Советского Союза началось грандиозное наступление на национальную память и историческое сознание русского народа. Модно стало переписывать историю, щедро поливая грязью самые светлые и героические страницы прошлого России, которыми мы гордились со школьной скамьи. По всей стране полки магазинов ломятся от книг Владимира Резуна, больше известного под псевдонимом «Виктор Суворов». Этого перебежчика английская разведка SIS (Сикрет интеллидженс сервис) решила сделать писателем, а его труды превратить в пропагандистский товар, который можно сбыть доверчивому и падкому на дешевые сенсации российскому читателю. Одно из первых произведений, которые накатал Резун, убежав к англичанам, был пасквиль на ГРУ «Аквариум», который стали издавать массовыми тиражами на деньги западных спецслужб. Вылив этот ушат грязи, он не успокоился и вскоре выпустил в свет еще одно свое «творение» — «Ледокол», где СССР обвиняется в развязывании войны против Германии. Обидно за то, что среди массы таких выскочек не замечают истинных героев разведчиков-нелегалов, служивших Отечеству не за страх, а за совесть, которым суждено умирать в безвестности. По счастливой случайности мне довелось встретиться с таким человеком — настоящим, не киношным, военным разведчиком. Василий Дмитриевич ЛОВЧИКОВ — ветеран ГРУ, а еще он превосходный поэт, член Союза писателей. В свои 72 года продолжает честно трудиться на благо России, совмещает преподавательскую деятельность с работой на оборонном предприятии «Фазотрон».

Ильдар НУГАЙБЕКОВ

- Василий Дмитриевич, Вы человек непростой судьбы, за Вашими плечами больше полвека безропотной службы на благо Отечества, службы на различных должностях в  авиации ВМФ и дальней авиации, наконец, в военной разведке. Ваши стихотворения и  поэтические сборники содержат много автобиографических данных, но хотелось бы услышать все непосредственно из Ваших уст, так сказать, без поэтических прикрас.

— Думать, что в стихах можно отразить всю историю жизни, конечно, абсурдно, в них берутся отдельные эпизоды, наиболее яркие, запоминающиеся… Жизнь, она сложнее и гораздо прозаичнее. Что касается своей биографии, то я всегда считал, что я человек невоенный. В детстве серьезно увлекался радиотехникой и по окончании средней школы собирался поступить в тот вуз, который позволил бы мне реализовать мое увлечение. В моем родном городе Воронеже такого учебного заведения не оказалось. Когда приехала комиссия отбирать по комсомольскому набору в Высшее военно-морское радиотехническое училище, я и несколько моих друзей-радиолюбителей поспешили подать заявления, но, к великому сожалению, из нас пятерых поступить удалось мне одному. Учеба в Гатчине оказала на мою жизнь решающее влияние. Багаж знаний, полученных в вузе, позволил мне в течение 5 лет пройти путь от простого техника до инженера авиационного полка и, наконец, ин женера авиационной базы дальней авиации на Чукотке.

- Помнится, Вы упоминали о своем участии в операции «Анадырь», которая была непосредственно связана с разразившимся тогда Карибским кризисом?

— Карибский кризис я встретил в 1962 году инженером по радиолокационному оборудова- нию авиационной базы в Анадыре на Чукотке. Наше руководство: командир базы и старший инженер инженерно-авиационной службы улетели готовить запасной аэродром, поскольку сама база как стратегический объект, на котором размещались бомбардировщики дальней авиации, давно была под прицелом американцев, и не исключено, что по возращении самолетам просто некуда было бы приземляться. Таким образом, вся инженерно-авиационная служба базы осталась на мне, а я был самым молодым инженером, единственным с  высшим образованием и к тому же парторгом.

Сразу после отбытия начальства мы узнали о  подлете дивизии Мясищевых (М-3) — самых крупных на то время стратегических бомбардировщиков, носителей ядерного оружия. И  тут же, как снег на голову, одна за другой начались неприятности. При подлете у первого самолета не вышло подкрыльное шасси правого крыла, и в самом конце взлетно-посадочной полосы он врезался в грунт, преградив путь остальным машинам. Чтобы вытащить такой бомбардировщик, обладающий колоссальной массой, требовалось значительное время, а  вот его как раз не было. Самолеты продолжали подлетать и кружить над аэродромом, заняв соответствующий эшелон, их нужно было срочно сажать. Я незамедлительно позвонил на командный пункт и поинтересовался, смогут ли они с тормозными парашютами сесть, погасив скорость до первой рулежки взлетнопосадочной полосы. Получив утвердительный ответ, приказал встречать самолеты, и только после приземления всех бомбардировщиков заняться вытаскиванием застрявшего в грунте самолета. Приземление машин добавило новую проблему: «керосинозаправщиков» на такое количество огромных самолетов катастрофически не хватало. На заправку ушло бы уйма времени, а промедление могло обернуться срывом операции — в любой момент мог прийти приказ на вылет курсом на… Америку. Возник традиционный русский вопрос: «Что делать?». В свое время к каждой стоянке были проложены заправочные трубопроводы, но они не были проверены и приняты к эксплуатации. По идее, специальная комиссия должна была их проверять на герметичность и  отсутствие в них воды. Поскольку вода, попав в топливные баки самолета, на большой высоте могла замерзнуть и перекрыть фильтры льдом, и самолеты могли потерпеть крушение. Посоветовавшись с капитаном службы ГСМ, мы решили сначала прокачать топливо в два «керосинозаправщика» с проверкой на наличие отстоя воды. В первом топливозаправщике воду обнаружили, затем все пошло нормально и в конце концов было решено разрешить заправку. Для пущей безопасности, помимо проверки труб, на каждый самолет поставили двойные фильтры и через них гнали керосин в баки.

Сами понимаете, ситуация было чрезвычайно ответственной. В том случае, если бы я не принял этого решения и не успел заправить самолеты до команды взлетать, сорвалась бы операция возмездия, и погибли бы самолеты вместе с базой. Меня, если бы выжил, ждал трибунал.

… Продолжение смотрите в оргинале журнала.