— Анатолий Петрович, как возникла идея написания трилогии «И вечный бой… (От Святого Николая до Президента)»?
— Совершенно случайно, как, впрочем, многое в нашей жизни и бывает. Я в то время жил в Калининграде и тренировал сборную команду области взрослых по самбо. Приходилось также вести и несколько детских групп. И вот после одной тренировки подходит ко мне мальчишка лет 8 и вполне серьезно спрашивает: «Скажите, пожалуйста, а кому мы кланяемся, когда заходим в зал и начинаем занятия?». Как вы знаете, в дзю-до при входе в спортзал, при начале и окончании тренировки, во время разговора с тренером надо выполнять специальный ритуал, который выражается в том, что вы должны поприветствовать место занятия или учителя легким поклоном головы и наклоном туловища. В самбо этого нет.
Восточные ритуалы и, особенно, японские имеют давние корни, многовековые и довольно сложные традиции. В двух словах их и взрослому человеку трудно объяснить. Поскольку ментальность и восприятие японцами окружающего мира существенно отличаются от нашего, славянского, а тем более от европейского. Я мальчишке как можно доходчивее все объяснил, мол, такие традиции заложили основатели дзю-до. Но потом я поймал себя на довольно необычной мысли: «Ученику ты вот объяснил про основателей дзю-до, а кто основатель самбо — борьбы, которую ты преподаешь?».
— А у вас были сомнения относительно Анатолия Харлампиева?
— Нет, я тогда даже об Анатолии Аркадьевиче Харлампиеве и не подумал. Меня вообще заинтересовали самые истоки самбо. Ведь не с пустого же места Харлампиев начал разрабатывать самбо. В частности, в 1930 году вышла книга Николая Ознобишина «Искусство рукопашного боя». Фактически же у истоков самбо стоял Василий Ощепков. Но он был репрессирован и погиб в тюрьме в 1937 году, поэтому возглавить работу по созданию нового вида борьбы поручили его ученику Анатолию Харлампиеву. Правда, потом самбо разделили на спортивное и боевое. Боевое самбо для широкой публики сразу же закрыли. Развиваться стало самбо спортивное. На этом вся история его возникновения и заканчивается.
— Вы решили восполнить этот пробел?
— В известной мере — да. Я решил для себя, что мне это интересно и что буду заниматься этой темой, буду искать более древние истоки возникновения самбо. Кроме того, было еще одно обстоятельство, которое как бы дополняло первое. В 90-е годы рухнула стройная система физического и духовного воспитания молодежи. Можно по-разному относиться к пионерской организации и комсомолу, но то, что в них каждый молодой человек был охвачен воспитанием, то, что молодые люди не были отданы улице, и то, что любой мог найти себе дело по душе, — это факт, от которого трудно отмахнуться.
Сейчас мы стали понимать, что с нашими детьми что-то происходит: они стали злее, непримиримее, у них быть жестоким и злым почему-то стало модным, а добрым и участливым — нет, не почитаются старые, слабые и немощные. Я уже не говорю о том, что у части молодежи появилась патологическая страсть брать от жизни все и сразу. Труд стал не в почете. И поскольку я долгие годы работал с молодежью разного возраста, мне была видна эта разница. Я не мог принять такое положение вещей. Как тренер я понимал, что должен воспитать не монстра с бойцовскими навыками, который, выйдя на улицу, начнет крушить все вокруг, а личность с духовным содержанием. Да, у спортсменов есть авторитет тренера, но это до той поры, пока он тренирует. Но когда спортсмен прекращает тренировки и тренер с его наставлениями остается в прошлом, то в душах молодых ребят возникает пустота. Хотя в восточных боевых искусствах, например, духовному воспитанию учеников придается большое значение. Я подумал, что у нас в стране таким духовным стержнем самбо может стать православие.
— То есть вы захотели соединить несоединимое: жесткое физическое противоборство и православные гуманистические принципы?
— Фактически так получается. Я стал встречаться с людьми старшего поколения, которые стали мне рассказывать много интересного о реальной истории самбо. И я все более убеждался, что самбо нужно духовное насыщение. И вот здесь я сам задал себе ваш вопрос: «А как можно соединить самбо и православие, если в своей истории они никогда не пересекались?». У меня возникло желание докопаться до истины, поскольку интуитивно (у меня не было ни одного факта!) я чувствовал, что возможна ситуация, при которой они прекрасно могут дополнять друг друга.
— Вам приходилось беседовать на эту тему с духовными лицами, православными священниками, как они отнеслись к вашей затее?
— Я часто встречался с митрополитом Калининградским и Смоленским Кириллом. Пытался ему объяснить, что самбо и православие нужно объединить для выработки новой системы воспитания, в первую очередь молодежи. Владыка меня всегда внимательно выслушивал, спрашивал. Однако и он не мог понять, как это можно сделать. — Я же был как будто ведомый высшей силой: было огромное внутреннее желание, а с чего начать, как подступиться к решению этой задачи, я не знал. И вот в 1996 г. я повстречался с человеком, который в свое время тренировался у ученика Ощепкова. Он застал еще ту живую информацию, встречался с теми людьми, которых тренировал сам Ощепков, и многое знал об этой легендарной личности. Для меня это был прорыв. Прорыв начался с Василия Ощепкова потому, что он был основателем самбо? Не только. Дело в том, что именно с личности Ощепкова, изучения его жизненного пути, взглядов и начала складываться та картина, которую, как я надеюсь, мне удалось целостно отразить в своей трилогии. Начнем с того, что в армии Ощепков служил в разведке, и у него была кличка «Монах».
— Почему «Монах»?
— Вот и я заинтересовался, почему «Монах»? Оказывается, Ощепков в юные годы жил в Японии, закончил там духовную семинарию при русской православной миссии. В Россию он попал только в 1914 году. Это был уникальный человек, честный, справедливый, патриот своего Отечества. Потом мне посчастливилось познакомиться с человеком, который долгое время занимался исследованием жизни Ощепкова и собрал о нем много интересных фактов. Его даже допустили в архив ГРУ и КГБ. Я с этим человеком встретился и получил полную информацию о жизненном пути Ощепкова. Особенно меня заинтересовало, как он мог попасть в Кодокане. Туда брали только детей японской элиты. Для меня стало очевидным, что за Ощепкова ходатайствовал кто-то очень влиятельный. Но кто? Оказалось, что этим ходатаем был руководитель русской православной миссии в Японии Святой Николай Японский.
Понимаете, круг замкнулся. Естественно, что в Японии Ощепков получил великолепное светское (он знал английскийё китайский и японские языки) и духовное образование, основательно усвоил многие системы японских боевых искусств. В Кодокане он первым среди русских получил черный пояс.
— И вы решили написать книгу о своих поисках?
— Книга была бы логическим завершением моих многолетних поисков и размышлений. Материалов накопилось много. В какой-то момент я понял, что всю эту массу информации мне не под силу трансформировать в книгу. Ведь я же далек от литературы. И здесь судьба (в который уже раз!) подарила мне встречу с удивительной женщиной Надеждой Зверевой, которая и взяла на себя тяжкий и неблагодарный труд по приведению всего мной наработанного в литературный порядок.
Меня поразило, как Надежда Константиновна тонко уловила суть интересовавшей меня проблемы. Не скрою, особенно нелегко нам далась первая глава первой книги. Мы как бы притирались друг к другу. Для Надежды Зверевой многие вещи были непривычны, ей пришлось постигать новое для нее знание. Я же, со своей стороны, старался посвятить ее во все тонкости и нюансы возникновения самбо, психологии бойцов, своего замысла в целом, характера своего героя, значения православия. Книга получилась художественной или исторической? Книга художественная. Пересказывать ее — дело неблагодарное. Скажу кратко: я отправил своего героя по пути Василия Ощепкова и постарался в книге прожить его жизнь.
Когда я уже закончил книгу, мне позвонил сотрудник посольства Японии, наш русский парень, он тоже занимался самбо, и до него дошли слухи о моих поисках. Он сказал, что в библиотеке посольства есть книга, которая может меня заинтересовать. Мы встретились, я взял книгу в руки и произвольно открыл ее. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что открыл книгу на странице, где был изображен Святой Николай Японский с учениками духовной семинарии, занимающимися дзюдо. Это был словно подарок свыше за мой труд. Фотография заняла достойное место в моей книге.
Восточные ритуалы и, особенно, японские имеют давние корни, многовековые и довольно сложные традиции. В двух словах их и взрослому человеку трудно объяснить. Поскольку ментальность и восприятие японцами окружающего мира существенно отличаются от нашего, славянского, а тем более от европейского.
Беседовал Владимир Седов Фото из архива А.Хлопецкого
И вечный бой… От святого Николая до Президента Всякому да откроется стезя своя (по рассказам митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла и Н. В. Мурашова)
«…В этом зимнем странствии из Хакодате в Киото перед Васей Ощепковым прошла почти вся Япония. Сначала были шесть-семь часов морского странствия до порта Аомо-ри, потом по северной железной дороге добирались до Токио. Минули — прямо с вокзала — эту нынешнюю столицу, о которой спутник, уроженец Киото, пренебрежительно заметил: „Мы на одиннадцать веков старше!“. Он ехал на юг из сурового, таежного, необжитого северного края. Менялись деревья, другое зверье выбегало на лесные дороги, мягче и влажнее становилась день ото дня погода. Если бы Васю в ту пору кто-нибудь спросил: „Япония — это что за страна?“ — он бы, не задумываясь, ответил: „Леса да горы“. Ночевали в маленьких придорожных гостиницах, и Васе были уже не в диковинку ни ночевка на татами, ни ужин из большой миски риса и маленьких тарелочек с рыбными и овощными приправами. Есть полагалось палочками, и Вася про себя добрым словом поминал и Мосаку, и Мото-мэ, и других сверстников из Хакодате, которые шутками да смехом научили его легко забрасывать в рот непослушные рисинки. Еще научили они его собственным примером прятать подальше свои чувства: обиду, боль, страх, удивление полагалось переживать „про себя“. Радоваться тоже надо было вежливо, прежде всего, не раз поблагодарив того, кто доставил радость. Поэтому, рассматривая во все глаза чудеса своего путешествия, Вася изо всех сил старался выглядеть невозмутимым, что порой было довольно забавно при его живой русской физиономии. А чудес хватало: небывалые деревья — низкорослые сосны, изогнутые, будто кто нарочно выворачивал по-всякому их горизонтальные ветки; бамбук, который здесь шел на все: и на постройки, и на остроконечные шляпы, и в еду. И вовсе диковинные криптомерии, про которые один из спутников сказал непонятное слово „реликтовые“. Чудной была одежда: длинная, в широкую складку не то юбка, не то штаны — „хакама“, деревянные сандалии „гета“ — скамеечки на двух подставках. Для них даже носки нужны специальные — „таби“: не носки, а рукавички с отдельно вывязанным большим пальцем. Это чтобы шнурки цеплять за него. Смех, да и только! Но большинство носило кимоно — и женщины, и мужчины. Зимой по несколько штук на себя навьючивали. Вася и не подозревал, что все это придется носить и ему и что, обвыкнув, он поймет и примет кажущиеся неудобства чужой одежды. Рано или поздно всякому пути приходит конец. Киото, в который они так долго добирались, показался, не в пример Хакодате, большим. А вот семинария, которой, честно говоря, Вася побаивался, встретила его по-свойски, так, будто и не уезжал он никуда. Только вместо отца Анатолия оказался отец Арсений, да с местными японскими сверстниками предстояло познакомиться. Дух, что ли, и здесь, и в Хакодате был одинаковый? Да оно и не мудрено — одно и то же незримое присутствие владыки Николая чувствовалось всюду и подтягивало, настраивало на деловую, но добрую волну. Однако, стоило начаться занятиям, как все же почувствовалась разница. Была она такая же, какую мы сегодня ощутили бы между музыкальной школой и консерваторией. Здесь уже не начинали с азов — здесь шлифовали, доводили до более высокой ступени то, что было усвоено раньше. И так было по всем предметам — от географии до богословия. Был еще один иностранный язык — английский. И еще — готовили семинаристов к миссионерской деятельности не только среди крестьян и рыбаков. Собеседниками могли оказаться буддийские философы или синтоистские жрецы, врачи или учителя, люди из высших слоев общества. Не исключалась отсылка выпускников семинарии в Россию для продолжения образования в духовных академиях Российской империи. Поэтому шлифовке подлежали не только знания, но и манеры. Пришлось и Васе понемногу расставаться с простонародными оборотами речи, прежними крестьянскими привычками. Помогали книги — читал он в это время как никогда много. На всех трех языках. Что же касается уроков в до-дзё, то сэнсэй Сато-сан только одобрительно кивнул, посмотрев, что уже знает русский новичок, однако было непонятно, к чему относится одобрение: то ли к Васиным умениям, то ли к добротной работе его прежнего тренера. Кто их, сэнсэев, разберет! И хотя готовила семинария людей духовных, заниматься в до-дзё Василию приходилось до седьмого пота. Бывало, что и проклинал он про себя настырного наставника, но в глубине души понимал, что тот прав: „Без труда не вытащишь и рыбку из пруда“. Зато какое было неповторимое чувство, когда тело подчинялось и, порой еще помыслить не успеешь, как бы само выполняло то, что от него требовалось долгими днями и неделями тренировок! Свободного времени почти не оставалось: отец Арсений наладил что-то вроде взаимной помощи — бывалые семинаристы гоняли Васю по английской грамматике, зато он натаскивал их в разговорном русском. На особицу стояли молитвенные службы в соборе. Недавно открытый и освященный самим архиепископом Николаем храм как бы хранил его невидимое живое присутствие. И порой, особенно во время поздней всенощной, когда слегка покруживалась голова от дымки ладана и горящих свечей, казалось Васе, что с иконы в отдаленном приделе смотрит на него лик Преосвященного. Он крестился, отгоняя наваждение, но в глубине души рад был видению. Он надеялся еще хоть раз увидеть владыку Николая, поговорить с ним обо всем, в том числе и о том, как ему совместить в душе книжное церковное учение и занятия по борьбе, которые все больше захватывали его. Однако отец Арсений только с сомнением покачивал головой: редко стал выезжать в епархии Преосвященный — годы уже не те. Говорят, хлопочет о преемнике. Но семинария еще хранила в рассказах старших, в устных легендах память о том, как в прошлые приезды быстрой энергичной походкой входил Преосвященный в большую комнату, где учились и играли младшие. Его громко и дружно приветствовали — непременно по-русски. „Здорово, молодцы!“, — живо и весело откликался он. И приостанавливался, чтобы перемолвиться словом. Его окружали, нередко выносили на его суд свои мальчишеские несогласия и ждали его слова с тем же чувством, с каким дети ждут от отца разрешения их взаимных недоразумений. И Преосвященный никогда не отмахивался от этих вопросов к нему, какими бы мелкими они ни казались. После первого его приезда комнату, где он потом чаще всего бывал, так и прозвали — „молодцовской“. С завистью слушал Вася эти рассказы, но успокаивал себя тем, что и его однажды назвал владыка Николай „молодцом“, что его рассказ о маленькой жизни выслушал, не перебивая, с участием и сочувствием. Об этой встрече с Преосвященным Вася никому не рассказывал, у него даже не возникало желания похвастаться, вступив в общий разговор. Он чувствовал, что встреча эта — нечто заповедное только для него одного. И еще было предчувствие, что она — только начало. А начало чего — он и сам не мог бы сказать. По пути из собора в семинарию и в редкие дни отдыха, сначала с товарищами, а потом и один, Вася нередко сворачивал на узкие улочки древнего Киото — глазел на пеструю, незнакомую здешнюю жизнь. Город постепенно разворачивался перед ним своими прямоугольными кварталами, показывал диковинные храмы, старинные постройки, целые улицы искусных ремесленников, которыми издавна славился. А в самом центре северной части, как бы организуя и сплачивая вокруг себя все городские строения, высился дворец — древняя резиденция японских императоров. Ведь и Киото совсем еще недавно носил громкий титул столицы, как бы ни старался его затмить молодой растущий Эдо. От дворца шел очень широкий проспект, который делил город на восточную и западную половины. Незаметно подходила к концу зима 1906 года, для Васи — первая зима в Киото. Просыпалась природа, и это придавало особую прелесть древним храмам, прудам и паркам. Когда императорская семья покинула Киото, была опасность, что все это придет в запустение. Но город взял на себя заботу о бывшей императорской резиденции, а жители получили возможность вблизи полюбоваться ее красотой. Сверстники особенно расхваливали Васе знаменитый сад храма Рёандзи. Его предупредили, что сад этот не похож на другие — это сад камней. — Наверное, необыкновенные какие камни? — заинтересовался Вася. — Да нет, — ответили ему. — Просто пятнадцать необработанных камней разбросаны по белому песку. А сделал это много веков назад один монах по имени Соами. Да ты сходи — сам все увидишь. — Да на что глядеть-то, — заупрямился Вася, — разыгрываете меня, поди? Сами же говорите, что камни обыкновенные. — Камни-то обыкновенные, а в саду том скрыт великий секрет, — наконец объяснили ему. — Мы тебе сказали, что камней пятнадцать? — Ну. И что? — А то, что все пятнадцать вместе ты не увидишь, как ни становись. Один камень остается невидимым. — Так может, дурит народ тот монах? Может, их и вовсе четырнадцать? — Да нет, в том-то и дело, что если ты перейдешь на другое место, невидимым окажется другой камень. А тот, который прятался, теперь виден. — А потрогать-то их можно? — поинтересовался недоверчивый Вася. — Э, нет! Смотреть на камни можно с галереи, которая идет по одному краю сада. А с трех остальных сторон — монастырские стены. И Вася отправился к саду Рёандзи. Наверное, он оказался там одним из самых дотошных посетителей: стараясь никого не потеснить, не толкнуть, он так и эдак прилаживался смотреть — даже на корточки садился; и очень жалел, что нельзя взобраться на перила галереи. Уж сверху-то, наверно, всяко видно все пятнадцать камней сразу.»
(Продолжение следует.)
