ЕСТЬ ТАКАЯ ПРОФЕССИЯ — ЛЮДЕЙ СПАСАТЬ
Войны были долгими, как Пунические, шедшие 118 лет, и короткими, как Англо-занзибарская, продолжавшаяся всего 38 минут, кровопролитными, как Первая мировая война, и даже бескровными, как война за остров Ханс. Самой запомнившейся, кровавой и страшной в истории человечества оказалась Вторая мировая война, в нашей истории — Великая Отечественная война. Главную тяжесть этой войны вынес СССР. Советский народ уничтожил основную часть немецких армий, тем самым переломил хребет германской военной машине.
Война ломает привычный уклад. Люди, отрываясь от мирных профессий, овладевают профессиями военными. Но есть люди, сменить профессию которых не может заставить даже война. Более того, на войне они необходимы, хотя не представляют угрозы, не уничтожают врага, порой даже его спасают. Эти люди — медики. Классический пример — русский и советский хирург, участник четырёх войн, генерал-полковник, всю жизнь посвятивший медицине, Николай Нилович Бурденко.
И в сегодняшних реалиях специальной военной операции есть те, кто продолжает дело развития медицины, особенно военной медицины, жертвуя личными благами, здоровьем и порой жизнью.
Ирина, 33 года, позывной «Секрет», начальник медицинского пункта, офицер, заместитель начальника медицинской службы бригады:
— У мамы был порок сердца. Когда я была маленькой, она говорила — вырастешь, станешь врачом и вылечишь меня, поэтому с детства была цель стать врачом, спасти маму. К сожалению, не успела, мама умерла, когда мне было 9 лет.
После школы — 4 года в медицинском училище на медсестру. Работала в реанимации, потом в онкологическом диспансере. Со второго раза поступила в государственную медицинскую академию на врача.
К окончанию учёбы у меня была семья, муж, две дочки, мы переехали в Питер. Работала врачом-терапевтом, подрабатывала в частных клиниках.
Почему пошла на СВО? Ответ искала, но не нашла.
Может, понять, на что способна хрупкая девушка, может, необъяснимое чувство, что там я нужнее. Вспоминаю, какой была изнеженной, а тут поселилась в недостроенном пункте временной дислокации. Чтото вроде палатки с земляным полом, старым диваном, любопытными мышками и прочей, в целом безобидной живностью. Близкие не отнеслись с пониманием, но я особо с ними не советовалась, поставила перед фактом, раздала всем задачи и уехала.
Думала, отслужу контракт, уеду домой, но поняла, что уехать не могу. А как я их брошу, вдруг без меня не справятся? Попала в тыловую службу в городе, не понимала, зачем я тут. Потом позвонили из бригады — хватит простуженным сопли вытирать, давай к нам.
Начала фельдшером медицинской бригады в пункте эвакуации и стабилизации. Принимаем доставленных группой эвакуации, стабилизируем, отправляем в госпиталь. В штурмовой группе медик оказывает помощь, сопровождает эвакуацию до пункта стабилизации, но не может поставить капельницу, вытянув вверх руку из укрытия. Если в группе нет медика, бойцы обучены самопомощи и первой помощи, на поле боя друг другу помогают, без этого никак. Здесь мы бойцов стабилизируем, разжгутовываем, меняем повязки, зажимаем кровотечения, чистим раны, ставим капельницы. Осколки не достаём, без рентгена нельзя, вдруг повреждены артерии или жизненно важные органы.
Прогулочным шагом в халатике не походишь. Както в «Урале» привезли четверых 300-х (раненых) и двоих 200-х (погибших). Нас на пункте всего двое, но помощь оказать смогли, до госпиталя довезли, но двое уже в госпитале умерли, очень «тяжёлые» были ребята. Врезался этот случай в память.
В окопы ребята не пускают, берегут, обещают к батарее пристегнуть, если на позиции полезу. Как-то привозили пленного украинца из ВСУ, просили оказать ему помощь. На вид лет 45, может больше. Помощь, конечно, оказали, но общаться с ним желания у нас не было, может, и у него тоже. Пятисотых, или самострелов (уклоняющихся от воинской службы или приказа) в нашей бригаде за всё время не помню ни одного.
Дети теперь со мной. Выходных не бывает совсем.
Раньше сильно уставала, но дети приехали, стало психологически легче. Вижу их утром, перед службой, и вечером.
Два раза ездила в отпуск. Разница между «там» и «тут» очень большая. Какие-то глупые вопросы: «Что там? А оторванные конечности видела? А когда война закончится?». Хотелось спросить: «А что вы делаете, чтобы она закончилась?», но промолчала. Разговоры:
шмотки, телефоны, кредиты, машины. Не выдержала, сняла дом на окраине, уехала туда. Хотелось только общения с детьми и тишины.
До службы почему-то думала, что все мужчины бездушные и всё им пофигу. Оказалось, совсем наоборот.
Глубокие личности с тонкими чувствами, со своими переживаниями, с потребностью выговориться, поделиться, а бывает, и выплакаться.
Не знаю, что буду делать, когда всё закончится. Точно знаю: останусь в медицине, в другом себя не вижу.
Мечта — дом, тишина, спокойствие, большой забор с воротами, жить там с детьми, не видеть никого и чтобы меня не было видно. Чтобы сослуживцы приезжали. Прямо представляю, как они приезжают в гости, топим баню, жарим мясо, играем на гитаре.
Противнику желаю ума побольше, не поддаваться пропаганде. Подумать о родных, о близких. Нашим — успехов, удачи. Не терять надежды, но быть готовыми к бою. Хочу спросить диванных экспертов, считающих себя мужчинами: «Почему не помогаете стране, не защищаете её?»
Позывной «Ташкент», 25 лет, группа эвакуации раненых с поля боя (медспец):
— В 2018 году я ушёл в армию на срочную. Служил в самоходно-артиллерийской батарее, сначала наводчиком, потом механиком-водителем. По окончании срочной службы остался по контракту. На «гражданке» учился на медика, поэтому пошёл в медроту санинструктором, позже лаборантом. Потом несколько месяцев Сирия. В 2022-м контракт закончился, но началась мобилизация, меня призвали. Разница между окончанием контракта и мобилизацией — один день.
Отец мой — военный, что такое долг, знает не понаслышке, поэтому, можно сказать, меня благословил.
Попал на луганское направление в медроту.
Видимо, в силу определённого пиетета звали нас, как по уставу — эвакогруппа, а не на армейском сленге, как, например, разведчиков — разведосами или группы огневой поддержки — гопниками.
Первое время работали так называемым плечом эвакуации, забирали 300-х с точек эвакуации, на спецмашине везли в госпиталь, по пути оказывая необходимую помощь. Потом перешли непосредственно на линию боевого соприкосновения. В первый же выход наша медрота потеряла 7 человек.
Задача эвакогруппы — дойти, найти, спасти, вытащить. Звучит вроде просто. На деле это часто выше психофизических возможностей нормального человека.
Медимущество весит немало, но больше возьмёшь — больше спасёшь, нагружались по максимуму. Вытащить одного бойца даже физически, без учёта активного противодействия противника, та ещё задача, а если надо вытащить 10 или больше! Когда руки от усталости совсем отказывали, просто приматывали их к носилкам, чтобы не уронить 300-го, донести до точки эвакуации.
Броники надевали редко, автоматов вообще с собой не брали, да и задача у нас — спасать, а не уничтожать.
Поначалу ходили без прикрытия, полагая, что мы «не та» цель для «воинов, чтящих кодекс войны». Кого-то из мирных обывателей удивит, но даже у войны есть свои кодекс и правила. Реальность ответила жестокостью.
По медикам отрабатывают предельно жёстко. Если эвакогруппу обнаруживают, в неё летит всё, что может летать: дроны, снаряды, мины, стрелковое. Артиллерия накрывает целыми квадратами. «Захистникам» плевать, что там только раненые и мы, медики, что мы спасаем, а не убиваем, что не представляем для них угрозы, что вообще даже без оружия. Пришлось принять действительность как есть, по возможности перемещаться с дроном-разведчиком и огневой поддержкой.
Если удалось зайти на позицию, задачи — найти, остановить кровь, не дать умереть от болевого шока.
На одного человека выдаётся один обезбол (обезболивающее), поэтому в первую очередь смотришь у бойца аптечку, не ищешь, именно смотришь, счёт на секунды.
Если она в прямой видимости, «потрошишь» её. Если нашел обезбол и можно по состоянию его колоть, прокалываешь. Если аптечку бойца оторвало, раскидало, если её нет, колешь свой обезбол или спазмолитик. Конечно, можно на выход взять готовый шприц с коктейлем, но путь не гладкий, шприц может лопнуть, а это минус один спасённый, поэтому просто склеиваешь вместе нужные ампулы, дабы не тратить на подбор время, которое всегда бесценно, и набираешь шприц на месте.
Как правило, по заходу на позицию сразу понимаешь, кому первому надо оказать помощь, и кому вообще её можешь оказать, но был случай по-настоящему фантастический. Бойцу в самом начале боя буквально снесло осколком полголовы, но он живой. Забрать его не выходит, нас усердно отгоняет танк противника, боец истекает, ситуация патовая. Часа через 2 танк, видимо, «устал», огонь ослаб. Ловим момент, бросились вытаскивать бойца, тот уже не дышал. Прокачали его искусственным дыханием, сердце запустилось.
Пока везли до «рюмки» (госпиталя), сердце снова остановилось. Снова удалось прокачать, сердце заработало. Буквально в 150 метрах от «рюмки» сердце остановилось опять. Залетаем в «рюмку», судорожно качаю его прямо на бегу, навстречу бегут хирург с анестезиологом, помогают мне его прокачивать, сердце, как пламенный мотор, снова работает. Итог. После госпиталей боец дома, относительно здоров, с некоторыми нарушениями моторики, но адаптируется, в будущее смотрит спокойно. Недавно созванивались, на пресловутый ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) даже намёка нет.
Как правило, наша группа забирала либо тяжелораненых, либо не «тяжёлых», но много, либо тех и других вместе. Оказал экстренную помощь, есть несколько секунд — осмотри бойца: не зажата ли где граната на случай потери последней надежды. Заметил, что часто раненые просто начинают снимать с себя одежду и снарягу, им жарко, им дышать хочется. Если машина к точке подойти не может, берёшь на себя командование теми, кто не «тяжёлый», чтобы помогли вытащить «тяжёлых» к точке, доступной машине. Бывает, приходится орать, чтобы вывести из ступора. Если боец в сознании, он ведёт себя по-разному: может ругаться, может говорить без умолку. Хуже, когда боец в сознании, но в ступоре.
С такими сложнее всего. На языке жестов пытаешься до него донести мысль, узнать, есть ли где-то еще ранения, а он смотрит стеклянным взглядом. Ушёл в себя, и мысленно только в ему одному известном мире.
Как-то во время массовой эвакуации спасли 3 солдат противника. Двое были «тяжёлые», без сознания, третий снял с себя знаки различия и спрятал в карман. Только в госпитале узнали, кто он на самом деле.
Но в любом случае помогли бы, ничто человеческое нам не чуждо.
В январе 2023 года меня ранило. При заезде на эвакуацию мы, видимо, засветились, а может, из-за арты, находившейся неподалеку, попали под перекрёстный огонь. В заведомо безопасную зону проезда неожиданно пошли сильные прилёты (обстрел). Дорога узкая, без возможности развернуться из-за скатов, единственный путь — вперед. Нашли 300-х, забрали, начали движение в госпиталь. В этот момент в нас прилетел дрон с миномётной миной. Водителю каким-то чудом повезло, ни царапины. Мне снесло руку, часть осколков ушла в броник и в двигатель машины. Тех, кто сзади, вроде не зацепило. Парень сзади увидел, что моя рука висит на лоскуте кожи, примотал мне её к спине жгутом. Каким-то образом водитель завёл машину, мы резко рванули, сзади второй взрыв, но он только поцарапал машину. Так нам удалось эвакуировать самих себя, своим ходом.
Конечно, поначалу были моменты злости на противника, но потом успокоился. Сейчас злобы нет. Изредка бывают переживания, но не больше, чем у любого человека. В целом чувствую себя хорошо, да и времени на переживания нет, жена с мамой его мне не оставляют, они моя лучшая группа поддержки. Ещё пришло понимание, что те, кто громче всех бьют себя в грудь, зачастую ничего из себя не представляют. Сейчас в отпуске, скоро снова на службу. Теперь служу в госпитале. Бешеное желание вернуться домой, жить с семьёй, работать в медицине, но какой-то флажок не позволяет всё бросить и вернуться домой прямо сейчас.
Жизнь и человеческий опыт показывают, насколько важна медицина в миру и на войне. Без натяжки военных медиков можно считать особыми людьми. Что объединяет великого врача Николая Ниловича Бурденко, начальника медицинского пункта Ирину «Секрет», бойца группы эвакуации «Ташкента» и всех, кто связан с военной медициной? Самопожертвование, готовность рисковать жизнью ради жизни других. Медицина в мирной жизни — самопожертвование, медицина на войне — ещё и риск для жизни. Они единственные, кто на войне несут не смерть, но жизнь, единственные, кто даже самую беспощадную войну делают человечнее.
АВТОР:
Александр ДЕД
