Выстрелы на руинах

Ночью майора Косыгина срочно вызвали на объект в разрушенном микрорайоне, где работали наши бойцы. По словам дежурного, кто-то из спасателей угодил в завал, его пытались освободить, но всё тщетно. Возможно, у подъёмного крана лопнул трос, и плита с метровой высоты упала на расщелину, запечатав выход. Тот, кто оказался в бетонной ловушке, не подавал признаков жизни. Он, наверное, потерял сознание от удара или задохнулся без кислорода. Короче, приятного мало, чрезвычайное происшествие.

Майор вызвал машину и сказал, чтобы я поехал вместе с ним.

— Обязательно возьми сигарет, минеральной воды и электрические фонарики, — попросил меня Сергей Сергеевич, — уезжаем на всю ночь.

Я выполнил поручение командира и уложил всё в кожаную сумку.

На штабном «уазике» выехали на тёмные улицы Ленинакана. Через мокрое лобовое стекло было заметно, как по бетонному крошеву разрушенных домов ползают серые фигурки спасателей. В лучах прожекторов — мощные стрелы подъёмных кранов, плиты, арматура, пыль. Почти у каждого дома — штабелями пустые гробы: красные и чёрные.

Я долго не мог привыкнуть к этому ужасу. Мне казалось, я сплю и вижу страшный сон. Он не прекращался утром, когда после развода на главной улице нашего палаточного городка спасатели-"партизаны" уходили на разборку завалов, когда они разгребали бетонную пыль и вдруг натыкались на тела погибших. Чаще всего, женщин и детей.

Помню, возле полуразрушенного здания Политехнического института нас остановил какой-то хромой дед с безумным взглядом. Он попросил посмотреть нет ли в этих руинах его внучки-студентки. Я тогда с двумя бойцами, Анатолием Весёлкиным и Василием Ивановым, переносил какую-то мудреную аппаратуру связи из штаба на объект.

Рядовой Иванов и старик остались караулить наши «секретные» рюкзаки, а мы с Анатолием пошли. Сердечко, конечно, заёкало. Ощущения, как перед дракой. Нарвешься, бывало, по молодости, на какогонибудь мордоворота, он тебя вызовет «поговорить по душам». Идёшь и думаешь: «Зачем напросился?».

Хорошо, если зацепишься за его длинную шею, подтянешься чуть-чуть и коленом — в «солнечное сплетение». Попал — повезло, не попал — пропал!

В такие моменты проверяешь себя на «вшивость».

Можно, ведь, закосить под дурака и разойтись помирному. Однако позор на всю оставшуюся жизнь.

Товарищи не поймут! Тогда я тоже так додумал: «Зачем напросился, олух царя небесного? Накроет плитой, и пишите письма!».

Мне показалось, весь Политехнический держался, как черепаха в кукольном театре, на невидимых ниточках.

Здесь они сохранились в виде искорёженной арматуры, а где-то — нет. Самым «счастливым» оказался узкий проход с первого этажа на второй. Там «крыша» — половинки бетонных плит крепились на чём-то очень тоненьком.

Эта «крышка гроба», казалось, дрожит от нашего дыхания.

Кашлянул — и всё! Мы, как две макаки в джунглях, на четвереньках, по шажочку, по шажочку. Прошли!

«Чему быть, того не миновать, — сказал Анатолий, поднимая с пола какую-то рваную брошюру, — радует, что в библиотеку попали, а не в морг!» У его ног валялись покореженные металлические стеллажи и груды книг. Я тоже взял книгу «Словарь по психологии», раскрыл на какой-то пыльной странице. И прочитал вслух: «Ваша судьба — в ваших руках». Считай — про нас!

— Главное, ребята, — сердцем не стареть, — пропел фальшивым баритоном Анатолий, помолчал и иронично добавил: — Важно, до конца допеть.

— Правильно, — одобрил я Весёлкина и услышал в отдалении чьи-то голоса. Явно не ангелов, не призраков. Реальные! Анатолий прижал указательный палец к посеревшим губам, и мы замерли. Акустика в тех катакомбах была, как в кустарной студии звукозаписи.

Разговаривали, кажется, трое. Похоже, этажом ниже, где-то в соседней аудитории. Главное — голоса чужие.

Кто полезет в эти «джунгли»? Мы на полусогнутых засеменили по узкому коридору мимо кучи мусора, шкафов, пока перед нами не возникла рваная пробоина в стене. Анатолий лег на живот и по-пластунски добрался до маленькой «амбразуры». Через неё внизу хорошо просматривалась, видимо, институтская лаборатория. На бетонном полу валялись обрывки линолеума, разбитые колбы, пробирки, змеевидные трубки и какие-то приборы. У окна сидели на корточках два бородатых человека. Один в чёрной куртке, второй в военном бушлате. У третьего, он стоял к нам спиной, в руке болтался автомат Калашникова. Они, видимо, о чём-то спорили, поглядывая в сторону рюкзака и двух кожаных «дипломатов».

— Представляешь, я к ней подхожу, а она ещё дышит, — тараторил бородатый в кожанке, — я у неё цацки из ушей, а она шнифты таращит, сука! Я ей пушку в чавкало тыкаю, а она лепит, кольцо не снимай обручальное.

— Видал я всё, — обрывает его бородатый в военном бушлате, — ещё чуть-чуть и слезу бы пустил «герой». Вот Бешеный, скажу я вам — не сюсюкается.

Помнишь, когда вы в ювелирном торчали? Мы с ним в аптеку забегали, там бикса какая-то полудохлая лежала на полу. Гляжу, у неё ноги перебиты. Бешеный ей, без понтов, ширнуться есть чем? Она зенки лупит и молчит.

Он её рукояткой по башке. Хлоп! Нацапал там какой-то дури и всю дорогу жрал!

Тот, с автоматом подошёл к окну, закурил. А его братаны полезли в рюкзак. У них там что-то позвякивало и блестело. Что — не разглядеть, то ли какие-то флаконы, то ли пакеты.

— Масть не канает, когда же они припрутся? — гаркнул басом кто-то из бородачей.

— Не впадай в распятье! Как стемнеет, не щас же грязь месить, — ответил вооружённый, — пока мы с этим барахлом, я думаю, «Цыган» нас не кинет, не переживай!

— Пора бы и поклевать чего-нибудь, а то загнёшься тут, без жеванины.

— Коньячку хлебни.

— Не берёт.

— Тогда ширнись, как Бешеный!

— Ладно, перебьюсь как-нибудь.

— Интересно, в банке уже кто-то отметился до них, или они первые?

— Здесь, кроме нас, ещё Мамон со своей братвой!

— Я сам слышал, там кто-то кого-то валил.

— Может быть, охрана уцелела?

— Вряд ли, стреляли из «калашей».

У меня окаменели руки. Я перевернулся на бок и начал шевелить пальцами. Из-под моего сапога выскочил камушек, покатился по бетонной плите вниз и плюхнулся на пол. Толик кулаком помахал возле моего носа, но непрошенные гости уже уставились на дырявый потолок.

Нам пришлось немедленно ретироваться. Мы вернулись в библиотеку, потом в какой-то мрачный холл, по разбитому коридору и на выход. Стрельбы не было, значит, ускреблись незамеченными. «Сумасшедшему» деду мы на бегу объяснили — внучку, видимо, надо искать где-то в госпитале, а сами, сломя голову, полетели в палаточный городок полка.

О нашем «рейде» мы доложили майору Косыгину.

Он связался с городским отделом милиции, те прочесали развалины в районе Политехнического, но никаких следов вроде бы не обнаружили. Мародёры как сквозь землю провалились. Правда, радиостанция «Голос Америки» сообщила по эфиру, что ночью в районе Политеха велась перестрелка, в городе ограбили Сбербанк, ювелирный магазин и несколько аптек. Видимо, махновцы — бандитские группировки прибирали к рукам те места, где можно хоть чем-то поживиться.

Заехав в центр города, мы, очевидно, сбились с курса и попали куда-то не туда. «Уазик», как моторная лодка весной, еле-еле продвигался то между «льдинами» — большегрузными «КАМАЗами», то среди «бурлящих потоков» людской толпы. Мужчины, женщины с детьми. Водитель пыхтел, как чайник, смачно ругался: «Ну, куда они прут, куда? Зла не хватает! Это же не бульвар! Правильно, товарищ майор?» Косыгин молчал. Вида не подавал, но сидел злой, как чёрт. В душе, наверное, крыл всех подряд: и небо за слякоть, и городскую власть за беспорядки на дорогах, и водителя, который привык в своей Лопуховке гонять без знаков и светофоров. Наконец-то командир не выдержал, открыл дверцу, чтоб узнать название улицы и по карте определить маршрут. «Не понял, — переспросил майор какого-то грустного прохожего, — как?».

Чернобровый парень, со щетиной на щеках, буркнул что-то на армянском, а на русском добавил: «Это пешеходная зона, командир». Приехали! Завернули в какой-то переулок, потом задворками — на основную магистраль. Попали к своим только утром.

«Партизаны-химики» из спецкоманды грелись у костра, а основная группа разбирала останки рухнувшего дома. Солдаты в марлевых повязках с лопатами разгребали мусор, цепляли за арматуру тросы, крановщик поднимал искореженные панели и грузил в кузов машины. Работы останавливались, когда кто-то из бойцов натыкался на тела погибших, тогда к делу приступала похоронная команда. Солдаты в специальных резиновых костюмах и противогазах начинали откапывать вручную. Постепенно, сантиметр за сантиметром освобождали жертву и клали в гроб.

На двенадцатый день после землетрясения живых «узников подземелья» не было. В подразделении спасателей два бойца повредили руки, один вывихнул ногу и тут, нате вам, новое происшествие, да ещё какое! Пока взводный докладывал майору Косыгину про обстановку, к костру с «вершины» спустился Толик Весёлкин. Он рассказал мне, что «рядового, дядю Петю Котова откопали. Живой! Но выбираться из подвала не хочет».

— Он боится, — суетился Анатолий, — его за неуставные взаимоотношения домой отправят к тёте Маше, его старушке, «разлюбимой»!

— Ничего не понимаю, — закашлялся майор, протягивая ладони к пламени, — какой дядя Петя? Какая тётя Маша? Что за колхоз у вас тут?

Взводный, молодой лейтенант Анофриков, ещё раз повторил старую легенду о семидесятилетнем ветеране рядовом Петре Котове, который случайно попал в резервисты. За ним закрепили «буханку», спецавтомашину скорой медицинской помощи. В обязанности водителя, дяди Пети, входило оказывать «посильную» помощь. Конкретнее — наливать по 150 фронтовых граммов тем бойцам из спецкоманды, которые работали на объекте по высвобождению и захоронению погибших. С обязанностями он своими справлялся хорошо, правда, и себя не обделял. Почти всегда был «под мухой», а как выпьет, старался поднимать боевой дух. Особенно — молодым.

— Ему за 70, товарищ майор, — решил заступиться за деда Анатолий, а он любому фору даст, — у нас тут «афганцы» не выдерживают, а дядя Петя, как ртуть, и тут и там. Любому поможет-подскажет. Мы когда этот подвал откопали, показалось — там, внизу вроде бы ребёнок заплакал. Вот дядя Петя и вызвался, давайте, мол, я самый щуплый, пролезу в это отверстие и помогу мальцу.

Со мною рядом стоял рядовой Василий Иванов, он, как только заметил командирский «уазик», сразу же прискакал повидаться, его больше всего на свете интересовали письма от жены, но почта пока почемуто работала плохо. Василий, конечно, внёс некоторые коррективы в рассказ взводного и Анатолия. По его словам, дядя Петя полез в эту дыру не из-за благородных мотивов, а потому, что почувствовал специфический запах из винного погребка. И действительно, он как обрёл почву под ногами, выслал мужикам литр армянского коньяка «Юбилейный» с пятью звездами на этикетке. Такой поворот дела вдохновил «партизан» на новые подвиги, и они решили сдвинуть плиту так, чтоб из отверстия вынимать винно-водочные изделия ящиками. Ломами поковыряли — не получилось.

Тогда крановщик предложил немного приподнять панель, трос не выдержал, и волшебный «люк» плотно захлопнулся.

— Дядя Петя сначала молчал, и мы подумали, что умер от разрыва сердца,- нашёптывал мне на ухо Василий, — но потом, прислушались, а он поёт: «Разлука, ты разлука, чужая сторона»! Мы тут на земле нашатырь нюхаем, с ног падаем, а он там, под землёй, бухнул и хоть бы хны.

Взводный с Анатолием такое полотно намалевали про рядового Котова, что хоть стой, хоть падай. Косыгин пообещал разобраться. С тем и отправились к люку.

— Не вылазиет? — строго спросил взводный Анофриков у бойцов-"партизан", торчавших возле отверстия между двумя лопнувшими панелями.

— Никак нет, товарищ лейтенант, — выкрикнул кто-то, — ругается на всех.

— Я никого не боюсь, — послышался из подвала охрипший голос дяди Пети, — даже этого долговязого придурка, пусть приезжает, я ему всё выскажу, всё!

Кто-то из «партизан» наклонился к бетонной дыре и крикнул: «Уже приехал, закрой рупор и давай наверх, а то мы тебя опять прикроем на ночь!».

— Закрывайте, — обречённо проскрипел дядя Петя, — мне здесь провианта хватит до следующего Нового года!

Командир батальона, майор Косыгин пообещал «вольнодумца» не наказывать, и дядя Петя сдался.

Сперва из люка показались две его грязные пятерни, потом опять исчезли, вновь появились и передали на свободу чёрного кота. Дядя Петя перемазал свой бушлат в каком-то жире, из кармана торчала бутылка коньяка и флакон одеколона, от шапки тоже тянуло ароматным парфюмом.

— Ты в порядке? — спросил дядю Петю командир.

— В полном! — пьяно улыбался «подземный человек», — я там жил, как при коммунизме, у меня было всё, кроме свободы.

Коньяк у ветерана конфисковали, а самого отправили в палаточный городок.

(Продолжение следует.) Евгений ГРАЧЁВ