Я не терплю непрофессионализма и дилетантизма…

— Может быть, он действительно извечный, но я всегда отвечаю на него так: для меня это совершенно разные роды деятельности. И не могу отдавать предпочтения чему-то. Это как если бы я занимался спортом, но разными его видами. Я, конечно, очень люблю театр, потому что у него есть несомненные преимущества. И первое из них — живое общение с залом, чего кино напрочь лишено. Ты снялся, и фильм потом живет вне тебя. Второе — это то, что существует постоянное развитие, от спектакля к спектаклю ты можешь что-то улучшать, обнаруживать какие-то новые качества. В кино же этого нет, дубль и …все. И, наконец, то, что в театре есть тот самый процесс накопления, которого в силу разных причин лишен кинематограф. Спектакль репетируется месяцами, и ты постоянно находишься в процессе создания.

Но и в кино есть совершенно удивительные вещи, как-то натура. Театр ведь все-таки условная вещь. За красивой стеной обнаруживается картон, папье-маше или сукно. И если, с одной стороны, ты понимаешь, что это — царские апартаменты, то с другой — знаешь наверняка, что это декорация. Это как тот самый очаг в каморке папы Карло, который был так убедительно нарисован, что голодный Буратино ткнул туда носом. В кинематографе все реально. Иногда попадаешь в такие удивительные ситуации, особенно если это жанр «экшн».

Ты можешь очень убедительно в предлагаемых обстоятельствах показать какие-то эпизоды. Неслучайно актеры любят делиться воспоминаниями о различных происшествиях на съемочных площадках. В театре такое случается намного реже. Там это на уровне баек, оговорок: кто-то что-то не так сказал, прозевал свой выход, отклеились борода, усы.

Следующий момент — в театре постоянная труппа, что, с одной стороны, хорошо. Но, с другой стороны, ты привыкаешь, к тебе привыкают. А в кинематографе встречаешься с самыми разными людьми. Я, например, когда начал сниматься, не мог даже предполагать, что мне посчастливится играть с такими патриархами нашего кино, как Иннокентий Смоктуновский, Михаил Глузский, Алексей Петренко… можно перечислять бесконечно. Ты испытываешь восторг, упоение, осознание того, как тебе повезло, что оказался на одной съемочной площадке с такими людьми.

- Работать с ними интересно или трудно?

— И то, и другое. Я думаю, что здесь присутствует невероятная сложность впечатлений и ощущений. С ними необычайно интересно. Это такие гиганты, такие планеты, такие «иные».

Это совершенно другая система координат, порой даже Зазеркалье, в которое тебе трудно проникнуть, а тем более там находиться, существовать, принимать их условия и соответствовать им. Но если это удается, ты становишься невероятно богаче и профессионально, и личностно.

- Вы снялись более чем в 60 фильмах. Самая любимая роль есть?

— Я, пожалуй, не смог бы так убедительно и уверенно обозначить, будь то театральная или кинематографическая работа.

Ну не бывает же одной любимой книги, любимого только одного цвета, времени года — для меня во всяком случае. Я могу назвать ряд ролей, которые наложили сильный отпечаток на мое профессиональное становление. Это, конечно, дебютная работа «Вера, надежда, любовь» у Владимира Грамматикова.

В картине «Мертвые души» у меня была небольшая роль, но блистательные актеры, режиссер, и то, что снималась она по произведению великого Гоголя, сделало роль значимой. А дальше можно просто вспоминать: «Слезы за …рекой», «Криминальный квартет», «Бомж», «Мой лучший друг генерал Василий, сын Иосифа», мой первый опыт в телевизионном кино «Петербургские тайны», такой большой даже по сегодняшним меркам проект, который позволил ощутить новые профессиональные горизонты.

- Ваше отношение к сериалам…

— Абсолютно нормальное. Это — работа, профессиональная работа, просто сегодняшние условия создания сериальной продукции достаточно непростые. Происходит это в силу того, что объем достаточно большой. В кинематографе раньше не было, да и нет такого, чтобы снимали в день по 20 полезных минут.

А здесь это есть, и это невероятно сложно, особенно если это непрофессионально, на уровне дилетантизма, то результат, как говорится, сразу налицо. Профессиональные люди стараются все-таки снимать КИНО, даже если это — сериал, то все равно — КИНО. Это — другая картинка, другая операторская и актерская работа. А если просто поставили и гонят по накатанному, актеры только переодеваются и не думают о том, что они делают, о развитии роли, персонажа, то получается по типу «даешь пятилетку за год».

Но, с другой стороны, сейчас все руководствуются какимито мифическими терминами, например, рейтингом, и говорят, что рейтинги все прощают. Если они высокие, то так и надо делать, мы на верном пути. Как я могу к этому относиться? Я по своей жизненной позиции не терплю не только непрофессионализма, но и дилетантизма, пусть даже талантливого. Бывает, что у людей есть средства, желание поработать в этой области, но они совершенно ничего не знают. Поэтому натыкаются на различные профессиональные даже не требования, а вопросы, на которые они не могут ответить. Особенно это касается сценарного материала. Знаете, порой хочется посмотреть в лица этих людей и спросить: «Ну, кто так пишет?», потому что люди так не разговаривают. А если так говорят, то это какието неграмотные люди. Часто встречаешься с отвратительным (даже не знаю, как сказать иначе) сценарным материалом, даже на уровне диалога.

Мне посчастливилось сняться в проекте «Полонез Кричинского» по трилогии Сухово-Кобылина. Долгое время я не мог посмотреть его, сейчас мне, наконец, подарили все серии. Я временами смотрю, и мне все это безумно нравится. Прежде всего, язык… Я не говорю о качестве — судить зрителю. Но те самые диалоги, те самые сцены… это же приятно слушать.

- Вам довелось играть на одной сценой с дочерью. Кто из вас является более строгим критиком, судьей для другого?

— У нас был совместный проект «Жак и его господин». Сейчас, я думаю, установились какие-то паритетные отношения. Но поначалу, в первые годы — годы, так сказать, становления, я для нее, конечно, был метрономом, высшим мерилом чего-то.

Но постепенно у нее пришел по-настоящему хороший опыт, и человеческий, и профессиональный. А потом, знаете, у молодых очень хороший глаз, ум, они иначе слышат, у них иные мироощущения, чем у нас. Я как раз очень доверяю молодым.

- Вы не были против того, чтобы она стала актрисой?

— Нет, против не был. Другое дело, что не очень этому потворствовал. В детстве ведь как часто бывает? Детей усаживают за пианино или за скрипку и говорят, что не встанешь до тех пор, пока не отзанимаешься. Такого не было. Она видела и теневые стороны этой профессии. Я говорил ей: «Делай выбор сама, это твое решение». Бывают ситуации, когда есть сомнения, метания, например, что выбрать — медицинский или педагогический. Это одно. Но с ее стороны метаний не было. Я, конечно, понимал, что она больше гуманитарий. Но у нее был уверенный выбор. Она сказала: «А что, по-твоему, я еще умею делать?».

- В течение двух лет, с 1999 года, Вы проходили полный курс общекосмической подготовки. Трудно было? Жалеете, что не удалось слетать в космос?

— Безусловно, жалею. Мы выстраиваем свою жизнь в соответствии с какими-то принципами, к чему-то стремимся. И если пришлось сойти с дистанции, пусть даже по независящим от тебя причинам, обидно. И не потому, что нужно подняться на определенный пьедестал, а просто должно быть логическое завершение любого пути.

- Для Вас даже индивидуальный скафандр сделали…

— Не только для меня. Это — обычная практика, и не только скафандр, но и ложемент.

- А где он сейчас находится?

— Скафандр — очень дорогая вещь. У меня он есть только на фотоснимках, где я в нем на испытаниях, на примерках. Есть фотография, где я сижу рядом с ним, и он в наддутом состоянии. Где он сейчас? Наверное, в том месте, где ему положено находиться.

- Вы поддерживаете отношения с кем-нибудь из космонавтов, с которыми вместе готовились к полету?

— К моему великому сожалению, нет. По разным причинам.

Мой хороший товарищ Юрий Лончаков — он сейчас командир отряда — мы с ним очень сблизились. Вместе проходили тренировки по морскому выживанию. Командиром моего экипажа был Сергей Волков, который сейчас находится на орбите. Я сидел в третьем кресле, а в кресле бортинженера — американка. Тренировки длились 5 дней. Это очень серьезные испытания. Когда мы в Звездном городке встретили группу, которая только закончила их, и стали расспрашивать, они сказали, что было очень тяжело. А это физически довольно крепкие ребята. За одну такую тренировку теряешь в весе по несколько килограммов. Внутри спускаемого аппарата очень жарко.

Во время так называемой «мокрой» тренировки мы провели внутри капсулы 4,5 часа. Температура доходила до 60 градусов.

Нам нужно было снять скафандры и переодеться в полетный костюм, затем теплозащитный и, наконец, сверху еще надеть специальный водонепроницаемый костюм.

Кроме тренировки, когда работаешь по штатному расписанию, есть еще экстренное покидание спускаемого аппарата. Здесь уже дается минимум времени. Командир экипажа постоянно докладывает по рации о самочувствии всех членов экипажа и о том, что мы в данный момент делаем.

Во время тренировки мы начали петь какую-то песню, на что инструкторы быстро среагировали: «Слишком им там весело.

Пусть водолазы поработают». И водолазы устроили нам шторм силой 4 балла. Качало о-го-го! Во время штатного покидания, а на него дается 20 секунд, я покидал капсулу последним. Когда я падал спиной вперед в воду, взводя при этом спасательное средство, у меня было такое чувство, что я прыгнул в кипяток.

В воде мы выполнили все необходимые действия: поработали с рацией, попили и поели из НАЗ (носимый аварийный запас), постреляли из трехствольного пистолета, проплыли 300 метров в тандеме. И только после этого раздалась команда к окончанию тренировки. Нас подняли сначала на борт резиновой лодки, а потом уже на корабль. А когда в ухо вставили специальный термометр, температура, что называется, зашкалила. И сразу же — под холодный душ, чтобы остыть, и к врачам. Сознание того, что смогли пройти это — здорово.

Потом пошло обучение в составе экипажа. Мы хорошо сошлись с командиром Сергеем Залетиным. Он все время говорил мне: «Мы с тобой — теоретики». Несмотря на то, что он уже 10 лет был в отряде космонавтов, для него это был первый полет.

А вот Александр Калери летел третий раз. Саше было значительно легче, чем нам. Ему все было понятно. А нам приходилось выполнять все действия по описаниям. Можно сотни раз слушать о режимах выведения на орбиту, кажется, что вроде бы все знаешь. Но когда это началось на тренировках, это было сильное впечатление.

Или первый полет на невесомости на ИЛ-76. Нам все подробно рассказали и показали видеоматериалы. Но когда началось… Это трудно описать словами. Как какие-то сновидения.

Нужно перемещаться от одного борта к другому. Делать все нужно ни в коем случае не резко, а очень плавно, не то можно «сильно» улететь.

- Не секрет, что у большинства современной молодежи служба в армии не в чести. Владимир Александрович, Вы два года отходили в сапогах…

— Я служил, но в музыкальном взводе в ансамбле ВВС «Полет».

Поэтому считаю, что назвать это настоящей службой можно весьма условно. Но я много поездил во время службы, бывал во многих частях и подразделениях. Нам выдали очень красивую форму, правда, не совсем уставного образца, этакий сувенирный вариант, если так можно выразиться. В увольнение в ней ходить было нельзя, а так хотелось пощеголять!

И после армии мне приходилось играть военных: в моей копилке роли от рядового до генералиссимуса, ну и милицейских чинов приходилось играть.

Сейчас я начал сниматься в фильме, где мне досталась роль начальника уголовного розыска. Действие происходит в начале прошлого века в период НЭПа. Съемки проходят в Питере.

Я отношусь к армии с большим уважением. Что касается молодежи… Я думаю, во все времена армия испытывала и продолжает испытывать непростые ситуации. Это и дедовщина, которая, несомненно, влияет на решение молодого человека.

Может быть, на самом деле ситуация уже не такая, но стереотип выработан. Я не думаю, что все юноши боятся именно трудностей. Трудности и издевательства — это разные вещи.

Мне вспоминается, что когда мы были на КМБ, нас старослужащие могли поднять среди ночи и устроить развлечение — пробежку по степи в несколько километров, потом нужно было на время раздеться и лечь. Если в норматив не уложились, все могло повториться. Правда, без насилия.

Не думаю, что панацеей является контрактная служба, которая тоже испытывает свои определенные сложности. Я не берусь все это анализировать: что, почему и как. Мне достаточно быть сторонним судьей. Повторюсь, что у меня настоящей воинской службы было немного — всего 1,5 месяца.

- Насколько понятия «патриот», «патриотизм» сегодня актуальны?

— Конечно, актуальны. Но только если он не такого свойства, что не разум возобладает, а эмоции: «бей всех, кто не с нами».

Тут надо разобраться и понять, что не бывает мировых конфликтов, которые бы зарождались от желаний простых людей. В любом случае присутствует политическая окраска. Когда люди становятся заложниками политических, порой не продуманных решений, раздаются «патриотические» возгласы: «пойдем, разобьем их». Я не понимаю, когда хотят одну нацию сделать врагом другой, а потом ждать десятилетия, чтобы это прошло. Взять, к примеру, фашистов. Были немецкие солдаты, которых призвали на службу, и они выполняли свой воинский долг. Кто из них всерьез задумывался: агрессоры они или нет? Но были и идейные, и их ответственность предполагается гораздо более серьезная.

В те годы сложно было представить, что сейчас мы не то чтобы забудем все это, но немецкая речь будет казаться не страшной, дети не будут плакать, слыша ее. Я к чему говорю все это. После той беды, а я считаю, что это беда для всех, и неважно, кто ты по национальности, сегодня одна из сторон будет говорить, что теперь боится слышать речь людей той национальности, — это жуть. Я очень рассчитываю, что это помутнение рассудка политиков не отразится сильно и глубоко на нации в целом. Если это называть патриотизмом — я пойду и сожгу знамя только потому, что оно другого цвета, — я это не поддерживаю. Когда солдат умирает за свою Родину, закрывает своим телом дот или летчик бросает самолет на колонну вражеских танков — то это настоящий патриотизм. То есть я бы очень дифференцированно, а не огульно относился бы к этому определению.

- Владимир Александрович, у Вас есть сегодня мечта сыграть какую-то роль в театре или кино?

— Конечно же, есть, но я считаю, что все мои мечты — это то, что у меня сегодня есть, пусть они даже в каком-то эмбриональном периоде. Я считаю, что не нужно об этом рассуждать (не потому, что я суеверный, хотя это тоже в какой-то степени имеет место), а это необязательно. Знаете, как Манилов мечтал, раскуривал трубку, его мысли улетали далеко, но при этом он ничего не делал. Надо, чтобы было дело. Я никогда не думал, что мне придется побывать в отряде космонавтов, а это случилось. С другой стороны, мы кузнецы своих желаний, потому что они имеют обыкновение сбываться.

- Вы сказали, что немного суеверны. А есть какие-то свои особые ритуалы, что ли?

— Да нет. Есть что-то общее, что я почерпнул из театральных традиций. Роль упала, надо не поднимать ее, а сесть на нее. Но это не мое индивидуальное.

- Вы столько лет проработали в театре и кино. Наверняка, за это время случалось что-то смешное, что потом переросло в этакие байки?

— Что-то такое частенько происходит. Я играл в проекте «Жак и его господин», нужно было лететь на самолете, а Москва не принимала из-за погоды. Я позвонил в театр и предупредил, что в Москве закрыты все аэропорты из-за чудовищного тумана. Мы все-таки нашли окно и вылетели, покружили над Москвой, и нас направили в Санкт-Петербург. В 5 часов я еще раз позвонил Косте Райкину (а спектакль в 7 вечера) и сказал, где я нахожусь. На что он ответил, что это уже ближе. Спустя час звоню еще раз, говорю, что я в самолете, а самолет, такое впечатление, что стоит на штрафстоянке. Потом он позвонил, когда было, наверное, без двадцати семь, и говорит, что они пока не отменяют спектакль. Когда я вернулся, дочь сказала мне, что только без двадцати восемь вышли в зал и сказали, что спектакль отменяется. Стеклов-де ехал, и был уже совсем рядом, проехал Садовое кольцо, но не доехал. С одной стороны, это форс-мажор, с другой — такая забавная штука.

- Вы можете уверенно сказать, что здесь и сейчас Вы счастливый человек?

— Да, конечно, я счастливый человек. Я не буду это расшифровывать. Ну, во-первых, у меня две замечательные дочери, замечательная жена, у меня была замечательная семья — мама и бабушка, которые меня воспитали, замечательные друзья, мне везет по жизни на людей, которые мне помогают во всяких непростых периодах. Я счастлив (дай Бог, чтобы это было и далее), что живу в безоблачном мире. Я занимаюсь любимым делом, которое приносит не только удовольствие, но и средства к существованию.

Беседовала Юлия АНДРЕЕВА. Фото Андрея ЛУКИНА