Лешик

Случилось это перед самой зимой. Самой холодной, голодной и безжалостной зимой в оккупации. К нашей команде пацанов"станционников" неизвестно откуда прибился черноглазый малолетка. По нашим неписанным «законам военного времени» пускать на свою территорию «бродяг» из других городских районов было не принято. Поэтому этому «метру с кепкой» было решено учинить расспрос в полусгоревшем и опрокинутом товарном вагоне.

Собрав по кругу у кого что было с тех, у кого было, мы решили для начала накормить глазастика. Вид у него был такой, что даже для нас, уже войну повидавших, не по себе было смотреть на этого заморыша и зажать в кармане свой кусок. Изголодавшийся оборванец, даже по нашим меркам, ел, «как голодный». Хором, но каждый со своим ощущением, мы смотрели на него.

И каждый подсознательно видел себя.

Точно видел.

А кареглазик уплетал всё так, как будто боялся, что в любое время отберут. И потому, наверное, почти сразу стал рассказывать, кто он и что. Тогда услышанным трудно было кого-то особенно удивить или разжалобить. Но его почему-то стало жалко.

Малой был совсем малой. Даже начало войны и папку не помнил. Помнил только мамку и как попали под бомбёжку, уже не первую в его жизни. Но для его мамки, очевидно, последнюю, молча смикитил каждый, кто слушал. Помнил, что маманя звала его Лёшенька. На этом месте его голос оборвался.

Сухо, без слёз, сопя, он стал заворачивать в тряпку недогрызенную морковку. Засунув остатки за пазуху, а руки — в рукава, наш приблудыш замолчал. Болящую тишину прервал начавшийся противный моросящий дождь. Решено было его, теперь уже Лешика, потому что заросший, чумазый и оборванный малец был похож на лешего, отвести в разбитые подвалы старой почты.

Там он сможет обитать, но под условием, что кормиться станет сам. А как — такому объяснять было не нужно.

На другой день мы, прихватив Лешика, по обычаю, гурьбой отправились в деповскую котельную. За ней сооружённый сборник конденсата был для нас «горячим» басейном и баней аж до самых морозов. Благо ни солдатский патруль, ни полицаи нас оттуда не гоняли. Малой был такой грязный и вшивый, что его лохмотья пришлось сжечь.

А голову ему натёрли керосином, который машинист дядя Гриша, ворча и нехотя, но всё же для такого дела отлил из лампы. Голенький пацан выглядел обтянутым кожей скелетиком. Одетый по-цыгански, в сборное шмотьё, и строго предупреждённый — не прикуривать, Лешик быстро со всеми перезнакомился. Но сдружился он как-то только со мной.

Шкет он был юркий, сообразительный и не жадный. Надоедал только часто одним и тем же вопросом: «Правда ли, что было такое, когда хлеба было столько, что его можно было есть сколько хочешь?». «Да было, было!» — отвечал я, злясь, что отвечаю уже в сотый раз. «И что, еще и оставалось?» — продолжал этот неугомонный. «Оставалось.

Ещё и на завтра хватало», — убеждал я уже нас обоих. «И так каждый день?» — не успокаивался Лешик. «Все дни!», — уже психовал я оттого, что и так жрать охота, а он ещё со своими расспросами. «А как это?», — так спрашивал он, что я, стиснув зубы, уже ничего не отвечал. Только думал про себя с жалостью и досадой: «Наестся ли он когда-нибудь? И все мы?». Вот так чуть ли не каждый день и всю осень донимал меня Лешик. Но его всё равно было жалко. Он был маленький задохлик.

Наверное, злой и колючий зимний холод и обычное людское желание просто досыта наесться толкнули Лешика на то, от чего я до подзатыльников его уберегал.

Силёнок у него не было никаких. Поэтому он по-немецки попрошайничал у эшелонов.

Говорили, что наш глазастик сорвался и не углядел, что повар-солдат заметил, как Лешик «дёргал» консервы в вагоне с полевой кухней. Малого просто забили. Такому много не надо.

Позже мы собрались в том самом подвале старой почты, где жил наш Лешик.

По-честному мы разделили всё, что там было его. Мне достался бачок от немецкого противогаза. Уже у себя, открыв его, я нашёл там «огромный» чёрный сухарь.

Я не помню, когда и с кем я его съел. Но я до сих пор помню, что Лёшке так и не пришлось ни разу досыта наесться. Даже хлеба.

Павел БРИГИС